Ты будешь мной

Дом был скромный, но чистый. На окнах — кружевные занавески, в камине — угли, светящиеся мягким золотом. На полу у ковра — аккуратно сложенные деревянные кубики, выточенные рукой Алберта. Пахло яблочным вареньем, лавандой и чуть-чуть чернилами — Джоан писала письма старым подругам, когда Том спал. Том Реддл прибыл в их дом в начале марта. — Такой крошечный, — прошептала Джоан, впервые взяв его на руки. — Алберт, посмотри только на него… Алберт встал с кресла. Приблизился, почесал затылок. — Глаза у него... словно спрашивают. Будем ли мы его любить. — Будем, — уверенно ответила Джоан. — Мы же его и выбрали.

***

Первые недели были тихими. Том почти не плакал — только тихо постанывал по ночам, будто во сне искал кого-то. Ему было чуть больше года, но он ещё не говорил. Лишь изредка издавал тихие, хрипловатые звуки — больше похожие на покашливание. — Он отстаёт в развитии? — тревожилась Джоан. — Или просто не привык к ласке, — мрачно отвечал Алберт. — Его не держали на руках. Видно по плечам — зажатые. Они кормили его тёплым молоком, перетёртыми кашами, клали на колени и раскачивали, напевая простые мелодии. Том сначала напрягался, не понимая, что от него хотят, но потом… стал тянуться. Сначала к ложке, потом к пальцам Джоан. Однажды засмеялся, когда Алберт чихнул с неожиданным рыком. — Вот он и смеётся, — радостно сказала Джоан. — Слышишь, Томми, ты умеешь смеяться! ——— Лето прошло незаметно. Том научился ходить — неуверенно, покачиваясь, поднимая руки вверх, будто всё ещё искал равновесие во сне. Его шаги были странно лёгкими — будто он не падал, а просто оказывался сидящим. — Упрямый, — сказал Алберт, когда Том снова полез к щётке для камина, несмотря на запрет. Они гуляли с ним в парке. Показывали лошадей. Джоан шила ему крохотный комбинезон с деревянными пуговицами. Алберт вырезал маленький поезд из дерева и оставлял его по утрам у колыбели — Том поднимался на коленки, чтобы достать его. — Ты заметил, — тихо сказала однажды Джоан, — он никогда не плачет, если упал. Просто смотрит на нас. Как будто ждёт — скажем ли мы, что он плохой. Алберт кивнул. — Не скажем.

***

Это случилось в середине сентября. Том увидел куклу, подаренную соседской девочкой, и потянулся к ней. Джоан мягко сказала: — Нет, Томми, она не твоя. Это чужая игрушка. Ребёнок замер. Его руки дрогнули. Он медленно отстранился, но в глазах — дрожащая губа, напряжение, не детское. Потом — вспышка. Он начал кричать. Не просто плакать — истерично, оглушительно, будто из него вырывался воздух. Его крохотные руки сжались в кулаки, тело выгнулось, и внезапно — стеклянный графин на комоде разлетелся на куски, как будто взорвался отнутри. Джоан вскрикнула. Том рухнул на пол, распластавшись. — Он… он не трогал его! — задыхалась она. — Я видела, он не дотрагивался! Алберт молча поднял ребёнка. Тот замолчал, прижавшись к его плечу, но плечи ещё вздрагивали. — Это не нормально, Джоан… — Он просто… он напуган. Это не… это не он, правда же? — Мы должны что-то делать.

***

На следующее утро они пошли в церковь. Том шёл в руках у Алберта, завернутый в лёгкое одеяльце. Он не спал — смотрел на улицу, на голубей, на свет. Церковь была старая. Каменные стены. Тонкий запах ладана. Отец Уинслоу — суровый, с заострёнными чертами лица — встретил их у входа. — Доброе утро. Что привело вас? — Мы… хотим спросить, — Джоан замялась. — Не про крещение. Мы… Мы не знаем, что с ним. Они пересказали всё. Про крик. Про разбившийся графин. Про страх. Священник молча слушал. Потом встал. Подошёл ближе к Тому. — Можно мне его подержать? Алберт замялся, но отдал сына. Отец Уинслоу взял ребёнка на руки. Тот не плакал. Смотрел на него серьёзно. — Слишком серьёзный взгляд. Не по возрасту, — пробормотал он. — Аура в нём тёмная. Неестественная. Я… Я чувствую… Свеча у алтаря вспыхнула, как от ветра, хотя всё было закрыто. Отец Уинслоу вздрогнул. — Это… не дар Божий. Это… дьявольщина. Вы не понимаете, но я видел. Видел подобное. Редко, но… это никогда не заканчивается добром. — Это ребёнок, — твёрдо сказала Джоан. — Иногда зло приходит в мир не с рогами, а с пустышкой. — У него просто вспыльчивый характер! Он боится! Он растёт! Отец Уинслоу вернул Тома на руки Алберту. Медленно, как вещь, которая обожгла. — Если вы хотите сохранить души — держитесь подальше. Или молитесь. Сильно. Каждый день. Потому что однажды он перестанет плакать. И начнёт отвечать.

***

Они ушли. Не попрощавшись. Джоан молчала. Алберт шёл, глядя в землю. В ту ночь они не положили Тома в кроватку. Он лежал на коврике у камина. Не плакал. Только смотрел в темноту. Джоан не спала. Алберт тоже. — Мы ведь обещали ему, — прошептала она. — Что будем его любить. — Я боюсь, Джоан, — ответил Алберт. — Я тоже.

***

Дом снова стал тихим. Джоан гладила Тома по спине, когда он засыпал. Алберт подолгу сидел у окна с книгой, хотя взгляд всё чаще уходил в пустоту. Они старались говорить о других вещах — об урожае, о типографии, о погоде — как будто случай с графином не произошёл. — Он был просто уставший, — повторяла Джоан, словно заклинание. — Все дети так делают. Иногда. Алберт не спорил. Он молча чинил дверцу шкафа, вытачивал новые кубики и каждое утро накрывал завтрак, как будто ничего не изменилось. Они держались за эту тишину, как за нитку, которую нельзя отпустить. Том снова улыбался. Смеялся над лошадками. Тянулся к Джоан с ручонками. Всё было... почти как раньше. Почти.

***

Это случилось в начале декабря. Вечером. Том капризничал — не хотел спать. Джоан устала, глаза красные, и она строго сказала: — Хватит, Томми. Всё, в кроватку. Никаких игрушек. Ребёнок выгнулся, закричал. Резко, неожиданно. Но на этот раз — сильнее. Воздух в комнате как будто сгустился. Книга на столе вспыхнула — не огнём, а вспышкой света, как будто разряд. Старая фоторамка треснула, стекло осыпалось на пол. Джоан отпрянула. — Господи... Том упал на пол. Смотрел на них снизу вверх, дыша неровно. Он не плакал. Он просто перестал двигаться. — Что это было? — прошептала Джоан. — Это уже не эмоции, это… это будто что-то в нём делает это. Алберт подошёл, поднял Тома на руки. — Нам нужно... обратно в церковь.

***

Отец Уинслоу встретил их суровее, чем в прошлый раз. Даже не стал утешать. — Вы вернулись. И я не удивлён. Алберт стоял молча. Джоан прижимала Тома, как будто могла закрыть его от слов. — Это всё повторилось, — тихо сказал Алберт. — И стало сильнее. — Он ещё совсем малыш, — выдохнула Джоан. — Он не понимает, что делает… — Но делает, — жёстко сказал Уинслоу. — Это не приходит в сердца детей. Ни Бог, ни ангелы не дали бы ему такую силу. И уж точно не в гневе.— Он взял в руки Библию, положил её на алтарь и тихо добавил. — Я говорил вам. Это не случайность. Это знак. Что-то вселилось в этого мальчика, и вы не можете вырастить его, как обычного ребёнка. Джоан начала плакать, впервые за долгое время, не прячась.

***

Пришла весна. Всё было тихо. Том играл в саду, ходил за Джоан, тянулся к цветам. Но в одно утро, когда Алберт отказал ему в прогулке из-за дождя, Том устроил третью истерику. Он кричал, но не просто громко — будто в доме начал звучать гул. Вазы дрожали. Маленький табурет поднялся в воздух, закружился и ударил в стену. Джоан закричала. Стекло треснуло на окне само. Том стоял посреди комнаты, руки сжаты в кулаки. Он выглядел растерянным. Не злым. Но... слишком сильным для своего возраста. ——— Они молчали весь вечер. На следующее утро Джоан собрала его вещи. Маленькие рубашки. Игрушки. Одеяло. — Мы не справляемся, — сказала она почти шёпотом. — Мы любим его. Но… мы не можем больше. Алберт кивнул. — Не потому что не хотим. А потому что боимся. — Потому что он нуждается в чём-то… в ком-то, кто сможет это понять. А мы — не можем. Она поцеловала Тома в макушку. Он не сопротивлялся. Только крепко держал Джоан за платье, будто чувствовал — что-то меняется.

***

В приюте их встретили сдержанно. Бумаги подписывали долго. Слишком долго. Тома увели. Он не плакал. Джоан вышла с пустыми руками. Алберт держал её за плечо. — Мы дали ему немного тепла, — прошептала она. — Хоть чуть-чуть. — Но не смогли дать ему дом.

***

Сырая серость над Лондоном густо висела в небе, проникая даже в стены приюта. Мисс Коул, как всегда в строгости, сидела за столом в кабинете заведующей. На коленях у неё лежала тонкая папка с кратким досье на Тома Реддла — скупые строки, перечёркнутые карандашом даты, приписка: «отдан, возвращён». В коридоре послышались шаги. Вошли супруги — миссис и мистер Грейс. Женщина с натянутой улыбкой и усталыми глазами держала сумочку, словно щит. Мужчина — стройный, с проницательным взглядом, — первым заговорил: — Вы говорили, мисс Коул, что мальчик одарён. Мы бы хотели познакомиться. Мисс Коул подняла взгляд: — Мальчик… действительно особенный. Но я не могу позволить вам идти в это вслепую. — В каком смысле? — насторожилась миссис Грейс. — В нём есть… что-то. Необъяснимое. Сильное. — Она сделала паузу. — Его вернули из-за страха. После того как он разбил графин не касаясь его. Его назвали дьяволом. — Но он же ребёнок? — возразил мужчина, сбитый с толку. — Ребёнок, да. С большими, бездонными глазами. Но когда он смотрит на вас... — Мисс Коул сжала пальцы. — Вы чувствуете, будто на вас смотрит кто-то древний. Супруги обменялись взглядами. Несколько минут спустя они ушли, не попросив даже взглянуть на мальчика. ——— В другой день пришла другая пара. Молодая, светловолосая, в запахе ландыша и одеколона. Они держались за руки. — Мы слышали, у вас есть мальчик, которому никто не подходит? — сказала женщина с ласковым голосом. — Он… сложный, — начала мисс Коул. — Проявления, которые не укладываются в привычную картину. Сильные истерики. Необычные… способности. Мужчина насторожился: — Вы говорите о… психических отклонениях? — Я не могу судить. Но прошлая семья, увы, не справилась. — Мы хотим ребёнка, но не... такого, — прошептала женщина. — Мне жаль. Очень жаль.

***

Мальчик всё это время сидел в комнате. Том, тонкими пальцами, играл с пуговицей на рубашке. Он знал, когда приходят «люди снаружи». Знал, что его обсуждают. Но в этот день он был спокоен. Он смотрел в окно, на мокрый двор. ——— Июнь 1928г В приют пришла высокая женщина в чёрной мантии и с чётками на запястье. За ней — её муж, угрюмый и строгий, с массивной Библией под мышкой. — Мы слышали про мальчика, — сказал мужчина. — Слухи ходят разные. Мисс Коул посмотрела на них внимательно: — Да. Том. Один из самых необычных детей, что я видела. — Мы знаем, как с такими обращаться, — с твёрдой уверенностью сказала женщина. — У Господа нет случайностей. Если этот ребёнок одержим — мы очистим его душу. — Вы не боитесь? — спросила заведующая, почти с тоской. — Мы боимся оставить его без наставления. Вот чего стоит бояться, — сказал глава семьи и добавил: — В нём есть зло, но мы его вытравим. Постом. Молитвой. ——— Когда мисс Коул подписывала бумаги, её рука дрожала. Том сидел на скамейке в коридоре. Он не улыбался. Наблюдал, как очередная дверь приюта распахнулась — и закрылась за ним.

***

Семья Моррисонов жила на отшибе. Их дом был крепким, холодным и безликим — строгие каменные стены, запертые ворота, высокие окна без штор. Каждый уголок, каждая деревянная панель дышала строгостью и порядком. Мебель — тяжёлая, старинная, без мягкости. Запах — полированный воск, холодный чай, просушенное бельё. Том сидел на стуле, ноги его болтались в воздухе. Он не доставал до пола. На нём была тугая сорочка, в крахмале, что натирал кожу на шее. Когда мистер Моррис впервые увидел Тома, он сжал губы в тонкую линию и сказал, не глядя ребёнку в глаза: — Мы приведём тебя к свету. Господь простит тебя. Миссис Моррис слабо улыбнулась, но в её взгляде не было нежности — только решимость и тревожная отстранённость. — Он миленький, — прошептала их младшая дочь, Сара, семилетняя девочка с заплетёнными тугими косичками. Джонатан, старший сын, двенадцатилетний мальчик с жёстким взглядом и загорелыми кулаками, фыркнул: — Это он и раньше был миленьким, пока не начал творить всякую дрянь. Правда, папа? ——— С первых дней Том чувствовал себя чужим. Комнаты были холодными, еда — пресной, а прикосновения — всегда через ткань, сквозь осторожность. Его звали не по имени, а просто: «ребёнок», «он», «тот, кого нужно спасти». Он не понимал, что сделал не так. Он ведь пытался слушаться. Садился, где велено. Не трогал игрушки Джонатана. Не плакал. Даже улыбался. Но всё это словно ничего не значило. — Руки со стола, — резко шептала миссис Моррис за ужином, как только Том тянулся за хлебом. — Голову опусти. Ты не выше Бога, — говорил мистер Моррис, не глядя от Библии. Каждый вечер в доме звучали молитвы. Том не понимал слов, только их ритм и то, что после них становилось тише. Или хуже. В зависимости от того, насколько он «вёл себя». ——— В доме было трое детей. Джонатан — старший сын, двенадцати лет. Салли — семилетняя девочка, всегда в бантах. И Том. Он был чужой. — Это ты зажег свечу, — бросил Джонатан. — Нет… не… — Ты посмотрел, и она мигнула. Отец сказал, дьявол в мелочах. — Я не хотел… — Но ты сделал. После этого в спальне Тома больше не оставляли свечку. Его кровать отодвинули в угол. Джонатан начал называть его «чертов щенок». Салли молчала. Иногда смотрела с испугом. Первый раз Джонатан ударил его по голове игрушечным поездом. — Ты опять смотрел, как дверь хлопнула без ветра, — прошипел он. — Это ты сделал. — Не я! — Врёшь, дьявол. Том зажал уши, но Джонатан уже убежал. Миссис Моррис застала Тома в слезах. — Что опять? — раздражённо спросила она. — Опять притворяешься? Тому отказали в завтраке. Он не мог объяснить, почему всё внутри него дрожит. Он злился. Он боялся. Смотрел, как его каша уходит обратно на плиту. И тогда… тарелка с маслом, которую держала Салли, взлетела вверх и разбилась об стену. Девочка закричала. Миссис Моррис уронила ложку. Мистер Моррис встал. Очень медленно. Потом они молились. Долго. Все втроём. Том стоял в углу и не понимал, зачем ему причиняют боль. Почему за плач надо просить прощения. — Это не я, — говорил себе он ночью. ——— Когда Том нечаянно уронил кружку с водой, в которую почему-то никто не верил — она вырвалась у него из рук сама — мистер Моррис велел ему встать на колени на сырую землю во дворе и молиться. — Пока не поймёшь, что ты слаб и что только Господь даст тебе силу, — сказал он. Том простоял там до заката. Сара заглядывала в окно, но мама велела ей не вмешиваться. — Это необходимо. ——— Ночами он тихо высказывался в подушку. Иногда она исчезала — Джонатан забирал её, говоря, что «у дьяволов не должно быть мягкого сна». Иногда его клали на пол «для смирения». Иногда просто запирали в чулане, «чтобы он подумал». ——— На четвёртой неделе Сара нечаянно вылила на него чай, и когда Том от испуга вскрикнул — посуда взлетела в воздух, обрушившись на пол. Куски фарфора разлетелись до двери. Сара закричала. — Хватит! — вскрикнула миссис Моррис. — Я не могу больше! Это не ребёнок! Это нечто! — Мы не отступим, — прохрипел мистер Моррис. — Мы не позволим злу победить. Он останется. Пока не очистится. ——— Джонатан тем временем делал всё, что хотел. Он мог толкнуть Тома, дернуть за волосы, запереть в сарае. — Он этого не чувствует. Он же дьявол, — спокойно говорил он родителям. — Просто не провоцируй его, — просила мать. — И молись за него. Том начал прятаться. Он ползал под кровати, забивался в угол каморки, закрывался руками. Иногда он забывал, как говорить. Просто смотрел. Широко. Беззвучно. Сара, однажды наклонившись к нему, прошептала: — Ты не злой, правда? Ты просто… ты просто другой? Но потом она убежала, услышав шаги Джонатана. ——— Когда начался август, Том всё чаще стоял у окна. Смотрел на птиц. На прохожих. На улицы. Он не знал, что ждёт. Только чувствовал: он здесь чужой. И никто его не услышит. Пока его не вернут. — Ты не шалишь, — говорил мистер Моррис, мужчина с тяжёлым голосом и глазами, как дверные петли — скрипящие, но не поддающиеся. — Ты не врёшь. И ты не дерёшься. Он говорил это каждый вечер. Это было молитвой. Том молчал, как учился. Потому что когда он не молчал — его заставляли молиться часами. Или стоять в углу, отказывая в ужине. — Ты больше не особенный, — однажды сказала миссис Моррис, аккуратно застёгивая ему пуговицу. — Теперь ты наш. И Господь наблюдает. Всегда.