На один удар сердца

Он знал, что не должен. Проводить обряды без разрешения Церкви. Позволять шаману присутствовать во время изгнания. Оставаться рядом с Хва Пёном. Наставник перед смертью просил: «Держись подальше». Духи, вселившись в чужие тела, твердили: «Если останешься с ним — умрёшь». Но он остался. Потому что не мог иначе. И если бы пришлось выбирать снова — выбрал бы то же.

***

Юн не помнит, когда их поцелуи стали такими. Он помнит, как всё начиналось — с осторожности. Страх жил в каждом взгляде, в каждом затаённом вдохе, прежде чем их губы соприкасались. Первый поцелуй был сдержанным, сухим — как молитва. Между грехом и надеждой на прощение. В тот день они сидели на полу траурной комнаты — бок о бок, будто у последней черты. Потерянные, онемевшие после беды, которая застала врасплох. В воздухе стоял запах ладана и смерти. На алтаре — фотография отца Хва Пёна. Они не успели его спасти. Дух оказался быстрее. Юн молчал. Всё, что могло быть сказано, звучало бы фальшиво. Он просто сидел рядом — достаточно близко, чтобы его молчание сказало за него «я здесь», надеясь, что одного присутствия будет достаточно. Он чувствовал, как Хва Пён прижимается к нему плечом — крепко, почти отчаянно. Слушал, как сбивается его дыхание. Смотрел, как белеют от напряжения пальцы, сжатые в кулаки. Юн накрыл его руку своей, не думая, поддавшись порыву. Кожа под ладонью была холодной, пальцы дрожали, но Хва Пён не пошевелился. Юна пронзила боль — тихая, внезапная, как тоска, пробравшаяся под рёбра. Хва Пён, всегда пылающий огнём и решимостью, готовый без колебаний рискнуть жизнью ради незнакомца, взять на себя груз каждого одержимого духом, теперь казался сломленным. Опустошенным утратой, с которой не мог справиться. Внутри всё сжималось от беспомощности. Хотелось предложить хоть что-нибудь — поддержку, утешение, обещание мести. «Мы найдём Пак Иль До, мы заставим его заплатить». Но слова не выходили. Юн повернул голову. Хва Пён — тоже. Одновременно. Их взгляды встретились — близко, открыто. Юн не отпрянул, не смог вырваться из этого взгляда. Как в трансе, он смотрел и видел в чужих глазах усталость, боль и чувство, которому боялся дать название. Обнаженное, безмолвное, манящее. Губы Хва Пёна шевелились. Он что-то говорил, но Юн не услышал. Не разобрал. Или не захотел. Он не знает, кто потянулся первым — он, Хва Пён, или оба, — но на мгновение их губы соприкоснулись: сухо, осторожно, на один удар сердца. Этого оказалось достаточно. Внутри что-то пошатнулось. В коридоре послышались шаги. Они отпрянули. Сделали вид, что ничего не произошло. Не говорили об этом, не обсуждали. Но Юн уже знал — как прежде не будет. Что-то прорвалось наружу — сильное, опасное, неизбежное. Чувство, которое пришло с Хва Пёном. Сначала тихое, почти незаметное, оно росло медленно, но неотвратимо: день за днём, взгляд за взглядом, в каждом споре, в каждой битве плечом к плечу. И теперь оно звучало громко и требовательно, стоило Хва Пёну оказаться рядом. Юн не позволял себе думать об этом. Держался за правила, за обеты. Но он уже не мог забыть прикосновение губ, тепло дыхания. Тот момент, когда ни один из них не отстранился. Он продолжал жить, не только в его мыслях. В затянувшемся молчании, где слышалось больше, чем в словах. Во взглядах — слишком долгих, откровенных — что выдавали больше, чем положено. В напряжении, сгущавшемся в воздухе, стоило им оказаться рядом. Словно падение было неизбежно. Спустя несколько дней это случилось снова. Не один раз. Но всегда — осторожно. Сдержанно. Первое время они целовались неловко и робко, как дети. Исследовали новое, искали не губы, а позволение. Будто если держаться на грани — это ещё не грех. Не отступничество. Не преступление. Будто это ещё не было желанием. Но теперь — иначе. Теперь они целуются, захлёбываясь друг другом — жадно, влажно, глубоко. Поцелуй выходит сбивчивым, горячим — Юн даже во снах не представлял такого голода и пыла. Хва Пён в его руках податливый и смелый, впускает его без колебаний и отвечает отчаянно, раскованно. Словно уже понимает, как это действует на Юна и догадывается, как свести его с ума. Юн сжимает пальцы в его волосах — мягких, чуть влажных от пота — и не знает, хочет остановиться… или пойти дальше. Он не должен. Он всё ещё носит сан, держится за веру... или пытается держаться. Он говорит себе: отступи. Сделай вдох. Вспомни, какую цену придётся заплатить. Но руки уже движутся, губы горят — и он не хочет останавливаться. Потому что Хва Пён цепляется за его рубашку, прижимается всем телом, словно хочет раствориться в нём. И Юн забывает, что были когда-то правила. Забывает, кем был, и кем должен быть. Хва Пён отдаёт — не только рот, раскрытый в поцелуе, не только тело, тесно прижатое сквозь тонкую ткань — всего себя, целиком. Молча, не требуя ничего взамен. Он отзывается на каждое движение, будто создан, чтобы принимать. Плавится в его руках — медленно, доверчиво — будто давно ждал, что Юн наконец возьмёт всё, о чём он не смел просить. И Юн хочет его — до боли. Хочет коснуться глубже, сильнее — без страха, без стыда. Пальцы скользят по спине, ниже, под ткань футболки. Он чувствует каждый миллиметр кожи — горячей, влажной, пахнущей свежим потом и близостью. Ладони медленно проходят от лопаток к бокам и замирают, сжимая талию. Крепко, не желая отпускать. Каждое прикосновение разливается густым, неотступным жаром, собирающимся внизу живота. Удовольствие сносит голову, но не утоляет, а разжигает голод, который никак не унять. Он вжимает Хва Пёна в себя — ещё ближе, ещё сильнее. Хва Пён вздрагивает и глухо стонет ему в рот — его бёдра непроизвольно подаются вперёд, будто тело само ищет большего. Юн чувствует, как возбуждение Хва Пёна прижимается к его бедру — и внизу у него самого отзывается толчком. Грубым. Требовательным. Еще немного, и он потеряет контроль. Поцелуй прерывается, но легче не становится. Становится только хуже. Между их губами тянется тонкая нить слюны — тёплая, почти неразрывная. Юн смотрит и забывает, как дышать. Губы Хва Пёна — яркие, припухшие, влажные. Щёки горят. Ресницы опущены, дыхание сбивчивое. А потом Хва Пён медленно, снизу вверх, поднимает взгляд. Затуманенный, с поволокой желания. Невинный. Порочный. Из-за него. От этой мысли хочется застонать — от вины, от желания, от того, как это сладко. Внутри что-то рушится. Последняя грань. Последний обет. В этом взгляде ему видится призыв, обещание: Бери. Делай всё, что хочешь. Я твой. Не только сейчас. Не только этой ночью. Всегда. И Юн сгорает. Глаза снова цепляются за губы, приоткрытые, покрасневшие. Язык, что всё ещё ищет его вкус. Шею — открытую, зовущую к поцелую. Возбуждение захлестывает с головой, тяжёлым пульсом, глубоко внутри. Он сдерживал его, как последний выдох под водой. И вот захлебнулся — до дрожи, до боли. До безумия. Он замирает. Но знает: стоит пошевелиться — и он сорвётся. Провалится — в этот рот, в этот взгляд, в это безмолвное бери. Его собственная эрекция — твёрдая, пульсирующая — вжимается в живот Хва Пёна. Внизу горит огонь — настойчивый, нетерпеливый. Это невыносимая боль. И вместе с тем — блаженство. — Хва Пён... — хрипит Юн, голос сдавлен. Он сам не знает, что это — просьба или предостережение. Хва Пён крепче хватается за его рубашку. Дыхание рваное, губы влажные. — Поцелуй меня, — шепчет он. — Ещё. Юн знает: если сейчас коснётся этих губ — не остановится. Никогда. И всё равно — тянется. Он знает, что будет дальше. Но уже не ищет выхода. Не молится, не борется. Сан не удерживает его. Он больше не священник. Только мужчина. Он остается. С ним. Остальное неважно.