Проклятье

      Дамиан тяжело вздохнул. Воздух в библиотеке был сухим и спертым, пах пылью, старыми страницами и чернилами. Ему казалось, что этот запах уже въелся в кожу, в волосы, в душу. Он отложил очередную книгу — кожаный переплёт с позолоченными буквами слегка скрипнул под его пальцами, когда он аккуратно захлопнул её. Столько страниц, столько бесплодной надежды. Он провёл рукой по усталому лицу, вглядываясь в сидящего рядом человека.       Корвус сидел на краю дивана, сутулясь над очередным фолиантом. Тусклый свет из окна падал на его лицо, делая его почти прозрачным, и подчёркивая тени под глазами. Он был бледен, упрям, и сосредоточен до предела — вчитывался в абзацы с такой решимостью, будто от них зависела жизнь. И, по сути, так и было.       — Корвус, заканчиваем на сегодня, — резко и серьёзно произнёс Дамиан.       Снейп не отреагировал сразу — только перелистнул страницу, взгляд всё ещё прилип к строчкам.       — Мм, сейчас… — рассеянно пробормотал он, и только через несколько секунд, с отчаянным выдохом, отложил книгу на стопку. Его лицо слегка исказилось от бессилия.       — Ничего, — сказал он тихо, с грустью в голосе, которую даже не пытался скрыть.       — Как всегда, — хрипло отозвался Дамиан и начал собирать книги. Их было около пятидесяти — все прочитанные за день, с самого утра, с рассвета. Их пальцы стали сухими от постоянного перелистывания страниц, глаза слезились от напряжения. Всё ради одного — найти способ помочь Тимоти. Найти способ избавиться от проклятия.       Он аккуратно и методично расставлял книги по полкам, как будто в этом действии было что-то очищающее, упорядочивающее хаос в голове.       Наконец, они оба вернулись на диван и рухнули на него с усталостью, которая пронизывала кости. Некоторое время они просто молчали, слушая тиканье старинных часов и далёкий шелест страниц, когда кто-то ещё в библиотеке переворачивал листы.       — Может, мы ищем не в том отделе? — вдруг тихо сказал Корвус, опираясь на локти и глядя в потолок.       Дамиан прищурился. Он повернул голову и внимательно уставился на младшего, не сразу отвечая. Да, Корвус часто высказывал идеи, которые казались странными, но нередко именно они приводили к прорыву. И всё же, после недель в библиотеках, после отчаянных попыток, он выдает это — сейчас?       — А в каком нам ещё искать?! — чуть резче, чем хотел, спросил Дамиан. Голос прозвучал грубо, но в нём читалась не злость, а скорее отчаяние. Он стиснул челюсть, глядя прямо в глаза Корвусу. — Я… я сделаю всё, что угодно, лишь бы помочь Тимоти.       Корвус отвёл взгляд, и его голос стал тише, почти шёпотом:       — Ну… я помню одну историю. Скорее — сказку. Её рассказывал отец, когда я был маленьким.       Дамиан приподнял бровь, но ничего не сказал, только чуть наклонил голову, разрешая продолжать.       Корвус сделал глубокий вдох, будто собирался с духом:       — Это была история о старом волшебнике. Он прожил с проклятием почти семьдесят лет. Он странствовал, искал ответы, книги, зелья, ритуалы… Всё, как мы. Но его проклятие только крепло. Пока однажды он не упал без сознания на вершине горы. Его нашёл монах, отшельник. Он вылечил его… не магией. Народными средствами. Отварами, тишиной. Он учил волшебника дышать, молчать, слушать себя. Волшебник остался у него. Учился жить по-новому. И только тогда… спустя годы, он понял, что проклятие исчезло. Потому что оно было не только на теле. Оно было внутри. И пока он не изменился, оно не уходило.       Пока он говорил, Дамиан внимательно вслушивался в каждое слово. Его взгляд не отрывался от лица Корвуса — того самого лица, которое раньше казалось ему замкнутым, отстранённым, почти враждебным. Сейчас он видел в нём что-то другое. Глубину. Мудрость. Боль.       Он медленно поднялся с дивана. Сделал шаг. Потом ещё. И вдруг — резко, почти порывисто — заключил Корвуса в объятия. Крепко, до боли, так, будто если отпустит — всё рухнет.       Корвус обнял в ответ. Без слов. Их объятия были длинными и тихими, наполненными чем-то большим, чем просто усталость или благодарность. Это было единение. Признание. Связь, которую они не могли бы описать словами.       Время будто замерло. Они стояли так, окружённые стенами с книгами, запахом чернил и магии, не говоря ни слова.       Прошло, может, пять минут. Может, больше.       Они были знакомы с самого детства. Но между ними никогда не было настоящей дружбы — не по мнению Дамиана. Всё было ровно, как в нейтральной погоде. Ни тепла, ни холода. Пока не появился Тимоти.       С его приходом всё изменилось. Тимоти стал мостом. Светом. Он разбудил что-то и в Дамиане, и в Корвусе. Благодаря ему, Дамиан впервые понял, как важен Корвус. Как добр он, несмотря на холодность и проклятие, которое искажало все его добрые слова, превращая их в яд. Они справились вместе. Потому что доверились друг другу. Потому что помогали Тимоти.       — Ты мой самый лучший друг, — тихо прошептал Снейп.       Дамиан не сразу ответил. Он только плотнее прижался, пряча лицо у него на плече. Его голос прозвучал глухо, как будто он говорил сквозь слёзы, которые не хотел показывать:       — Аналогично…

***

      Дверь со скрипом отворилась, пропуская в комнату Дамиана. Он на мгновение замер на пороге, позволяя глазам привыкнуть к полумраку.       Воздух был плотный, насыщенный сигаретным дымом и чем-то ещё… более тёплым, личным. Возможно, запахом многочисленных магких игрушек и слабым ароматом, которым всегда пахло от Тимоти.       Комната встретила его хаосом — мягкий свет лампы выхватывал фигуру парня, расхаживающего туда-сюда с большим гусем в руках. Тимоти прижимал игрушку к себе, словно живой амулет от боли, от одиночества, от страха. Он выглядел одновременно смешно и трогательно — растрёпанные волосы, сбившаяся рубашка, босые ноги. Он явно курил — сигарета дымилась в пепельнице на подоконнике, медленно умирая.       Дамиан тихо вздохнул, и его голос прозвучал почти шёпотом, но с такой теплотой, что тот проник сразу под кожу:       — Mon trésor…       Имя, произнесённое на французском, словно ключ, выдернуло Тимоти из мыслей. Он замер, потом резко повернулся, и лицо его засияло, как лампа в темноте. Он чуть не выронил гуся, поспешно крепче прижав его к груди.       — Mon ami! Я ждал тебя, — он улыбнулся широко, почти театрально. Слишком легко. Слишком светло. Это была маска — старая, привычная, доведённая до автоматизма. — Ты принёс книги? Эх, малыш, я же говорил — не надо так напрягаться из-за меня.       Дамиан молчал. Он смотрел на эту улыбку, и сердце его сжималось. Как же тяжело было видеть её сейчас — вымученную, искривлённую болью, притворяющуюся радостью. Он хотел помнить эту улыбку по-настоящему — не затуманенную проклятьем, не искаженную забвением. Но не мог. Проклятие забирало у Дамиана счастливые воспоминания, и вероятно, забрала бы это воспоминания с собой.        Он медленно подошёл ближе. Глаза его были усталыми, но в них горела решимость.       — Просто… послушай меня, — начал он, с трудом подбирая слова. — Это не какой-то ритуал. Не очередное заклинание. Не опасно.       Он сделал паузу. Воздух между ними стал гуще, будто вселенная сама затаила дыхание. Тимоти молча наблюдал за ним, вглядываясь в его лицо. А затем поднял руку и мягко коснулся щеки Дамиана, поглаживая большим пальцем. Этот нежный жест — тёплый, бессловесный — вытащил Дамиана из ступора.       Он закрыл глаза на секунду, чтобы собраться, потом тихо закончил:       — Самореализация… говорят, она помогает. Ну, ментальному здоровью, понимаешь? Помогает держаться. Вернуться к себе.       Серые глаза Тимоти внимательно смотрели на него, потом медленно закрылись… и снова открылись — с лёгким блеском надежды, такой хрупкой, но всё же живой.       — Хорошо, — просто сказал он. И на этот раз в голосе не было притворства. Ответ вышел лёгким не потому, что он играл, а потому что Дамиан облегчал его ношу. Своей заботой, своим присутствием, своим упрямым «я рядом, и никуда не уйду».       — И да… не кури, это вредно, — добавил Розье, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он подошёл к тумбочке и аккуратно положил книги на гладкую поверхность. Их переплёты мягко скрипнули, как бы признавая вес мыслей, вложенных в каждую страницу.       Тимоти последовал за ним, неслышно ступая по ковру. Он бережно положил гуся на кровать – его законное место среди других игрушек.        — Ладно, — негромко сказал Тимоти, чуть кивнув. Он и не ожидал ничего — ни укора, ни прощения, ни… поцелуя. Но Дамиан на этот раз решил иначе.       Младший развернулся, подошёл ближе и взял его за руки. Его пальцы были тёплыми, уверенными. Он встретился с его взглядом — карие глаза мягко искрились под светом лампы. А потом он медленно наклонился… и коснулся его губ.       Поцелуй был осторожным, почти робким — прикосновение двух душ, уставших от войны. Тимоти на секунду замер, а затем ответил с жадностью, с тоской. Он углубил поцелуй, как будто боялся, что вот-вот потеряет этот момент. Что проклятие снова заберёт у него тепло, запах, вкус… Дамиана.       И он не позволял этому случиться. Его руки скользнули за спину Розье, притягивая ближе, почти до боли. Поцелуй стал жарким, отчаянным. Они оба в нём тонули, растворялись, возвращались к себе. Они жили — хотя бы в этом коротком, пьянящем мгновении.       Сейчас существовало только это: дыхание, соприкасающиеся лбы, дрожащие пальцы и обнажённая любовь, которую они больше не могли скрывать.

***

      Солнце скользило сквозь кроны деревьев, оставляя на поляне мягкие тени. Воздух был тёплым, почти медовым. Всё вокруг дышало тишиной — той настоящей, лесной, которая не пугает, а обволакивает. Тимоти лежал на пледе, раскинув руки, позволив миру хоть на несколько минут не напоминать ему о боли.       Он закрыл глаза. Чувствовал, как ветер колышет траву, как где-то рядом щёлкает кузнечик. Всё было живым, но спокойно. Удивительно спокойно. Он не привык к этому. Это даже немного тревожило.       Дамиан сел рядом — с прямой спиной, как будто это была ещё одна дисциплина, в которой нужно добиться успеха. Он выглядел собранным, хоть и измотанным. В его руках — книга. В его голосе — ровность, почти профессорская сухость:       — Так. Сейчас мы будем пытаться медитировать, — сказал он, не отрывая взгляда от страниц, а потом поднял глаза на Тимоти. — Садись.       Старший не стал спорить. Он любил, когда Дамиан так говорил — спокойно, уверенно, даже слегка властно. Это придавало их хрупкому миру структуру. Он подвинулся ближе, обняв его за плечи и наклонившись к уху:       — А может, займёмся тем же, что и вчера?.. — прошептал с улыбкой, наполовину игривой, наполовину отчаянной. Но Дамиан обернулся с выражением, будто Тимоти предложил сжечь библиотеку Хогвартса. Тотчас покачал головой и вернулся к чтению.       — Моё дело — предложить, — проворчал Тимоти, отодвигаясь, но всё же садясь ровно. Он вытянул ноги, положил руки на колени, выдохнул. Надо сосредоточиться. Хоть попытаться.       Он начал наблюдать.       Вот птица. Небольшая, с пушистыми перьями. В её клюве — червяк. Она летит к гнезду. Наверное, там ждут птенцы.       Там пчела. Летит, тяжело гудя, как будто тоже устаёт от своей работы.       Там бабочка. Лёгкая, голубая, невесомая. Как дыхание. Как воспоминание. Как Дамиан.       Дамиан…       Тимоти чувствовал, как мысль о нём обволакивает душу. Он был красив — не только внешне. Его красота была тишиной. Силой. Упрямой добротой. Дамиан был его опорой — даже когда сам рассыпался. А теперь он старался быть опорой для него. Учить медитировать. Искать пути. Жить ради него. Любить его так, как мог.       И всё это — несмотря на проклятие.       Проклятие Тимоти было страшным.       Он чувствовал чужую боль. Всю. Физическую, эмоциональную. Резко, остро, в момент. Стоило кому-то из близких пораниться — он ощущал резь. Стоило чьему-то сердцу разбиться — его сердце болело в унисон. Он носил на себе не только свою боль, но и боль тех, кого любил.       А Дамиан…       Проклятие Дамиана было не менее жестоким.       Он забывал. С каждым полнолунием — одно счастливое воспоминание исчезало навсегда. Без следа. Как будто его никогда не было. Он терял частички себя. Ускользающие улыбки, важные моменты, воспоминания о первой влюблённости, о первой искренней ночи с Тимоти. Всё это уходило — как вода сквозь пальцы. Он смотрел в глаза Тимоти и не помнил, почему раньше так дрожал, касаясь его руки. Он не помнил, как впервые назвал его “любовью”.       Но Тимоти помнил всё за двоих. Он хранил эти воспоминания как драгоценности. И потому он не мог умереть. Ни при каких условиях.       Он не раз думал об этом. Да, смерть могла бы избавить от боли. Но она сделает больнее другим. Дамиану — особенно. А ещё… тогда никто не напомнит Дамиану, как он смеялся весной у озера. Как читал стихи ночью в спальне. Как впервые сказал “я тебя люблю” с дрожью в голосе и мокрыми ресницами. Если он уйдёт — эти моменты исчезнут навсегда. Без права на восстановление.       Но вчера… вчера всё изменилось.       Дамиан пришёл к нему без боли. Без вины. Без страха. Просто с теплом. С предложением. С идеей. Он обнял его. Поцеловал. И Тимоти не чувствовал боли в ответ. Не было тревоги. Не было ощущения, что он ломает любимого. Наоборот — Дамиан был спокоен. Даже чуть-чуть счастлив.       Значит, это работает. Самореализация. Может, действительно поможет.       Если ради этого нужно будет сидеть в тишине, дышать и слушать пчёл — он согласен. Он готов на что угодно, чтобы видеть, как Дамиан улыбается и остаётся живым в этих чувствах.       — Тимми, — позвал Дамиан, закрывая книгу. Голос был мягким, но серьёзным.       Тимоти встрепенулся, чуть моргнул, вернулся в реальность, полную запаха трав, солнечного света и теплоты рядом.       — Вернулся на землю? Мы же начинаем?       Тимоти кивнул и чуть натянуто улыбнулся.       — Да, конечно… — ответил он, и впервые за долгое время в этом «конечно» не было пустоты.

***

      Прошёл целый год.       Год с того самого момента, как Дамиан — с прямой спиной, напряжённым голосом и целой кипой книг — предложил Тимоти путь, который не был магией. Не был заклинанием, зелем или артефактом.       Он был странным, новым, почти смешным — но стал настоящим спасением. Путь самореализации. Путь, по которому идти было тяжело, но иначе нельзя.       За этот год многое изменилось.       Боли стало меньше. Иногда. Порой она возвращалась — хищная, острая, как кинжал между рёбер. Но были и тихие дни. Целые недели без мук. И хотя их проклятья никуда не исчезли, научились жить рядом с ними. Не побеждать, а выживать. Быть рядом, несмотря ни на что.       Сейчас был один из таких дней.       Тимоти лежал в кровати, откинувшись на подушки. Его взгляд был устремлён в потолок, но мысли — где-то глубоко внутри.       На его груди — спокойно дышал Дамиан. Его младший. Его луч света, его смысл, его боль и утешение одновременно.       Через пару минут Дамиан проснётся. И Тимоти опять будет молиться, чтобы он не забыл. Хоть что-то. Хоть самые важные воспоминания. Он знал, что проклятие возьмёт своё. Оно всегда забирало. Молча, беспощадно, без шансов на возвращение.       И именно сейчас — прямо в груди — снова закололо. Боль. На этот раз не чужая. Своя. Собственная, глубокая, тихая…       Желание уйти. Исчезнуть. Закончить.       Старый знакомый голос в голове: «Ты лишний. Ты сломанный. Ты только мучаешь его».       Но он посмотрел вниз, на дышащего на его груди Дамиана.       Нет. Пока он помнит его — он жив. А пока он жив — Тимоти не может исчезнуть.       Дамиан зашевелился. Его ресницы дрогнули, пальцы сжались в простынях. Он привстал на локтях, зевнул, чуть нахмурившись от света, пробивающегося сквозь шторы.       Он посмотрел на Тимоти. Внимательно.       И, как всегда в этот день, произнёс:       — Помню всё.       Эти слова звучали как заклинание. Надежда. Обман.       Он говорил это каждое полнолуние. Но они оба знали — это не значит, что всё осталось с ним.       Каждый раз проклятие что-то уносило. Незаметно. Тихо. Подло.       Тимоти усмехнулся, подцепив губами уголок надежды:       — Надеюсь, — и притянул его ближе, коснувшись его губ.       Поцелуй был тихим. Но в нём была вся вселенная.       В нём была любовь, отчаяние, привязанность, привкус бессилия и капля веры.       В дверь постучали. Характерный стук. Ленивая, но уверенная манера.       — Входи, — сказал Дамиан, не отрываясь от губ Тимоти.       Вошёл Барти. В руках – две кружки кофе. Он остановился в дверях, будто оценивал театральную сцену. Отпил из одной кружки с выражением великого знатока.       — Что потерялось?, — лениво спросил он, подходя ближе и ставя вторую чашку на прикроватную тумбу.       — Дядь, ты кто? — прищурился Дамиан, скрывая за сарказмом тревогу от пробелов в памяти.       — Одна и та же шутка дважды не работает, — насупился Барти, высунув язык. Затем открыл тумбочку, достал оттуда небольшой блокнот нежно-голубого цвета. Аккуратно вырезанная надпись ”Д+Т” резала по сердцу своей наивной милотой.       Он протянул блокнот сыну.       — О, Ровена, — простонал Дамиан, поднимаясь, поправляя ночнушку и забирая блокнот. Он сел обратно на кровать, щёлкая страницами с усталостью человека, который ищет подтверждение собственному прошлому.       — Разве мы с Корвусом догадывались о чём-то?, — вслух спросил он, тыкая пальцем в одну из страниц с его собственным, чуть наклонённым почерком: «догадались с корвусом» — и датой рядом.       — Догадались, как можно помочь. Самореализация, — отозвался Тимоти, делая глоток принесённого кофе.       — Саму идею помню… но тот день — нет, — тихо признался Дамиан, отложив блокнот и тяжело выдохнув.       — Нашлась пропажа, — обронил Барти, а после, потрепав Дамиана по голове, добавил: — Позовёшь Корри — он всё тебе расскажет.       И ушёл, как всегда: быстро, незаметно, по-своему заботливо.       Наступила короткая тишина.       — Как долго это будет продолжаться?.. — прошептал Дамиан, не глядя ни на кого. В этом вопросе звучало всё: боль, страх, усталость, бессилие, надежда.       Тимоти отозвался не сразу. Он посмотрел в потолок, словно через него можно было достучаться до кого-то, кто даст ответ. Потом тихо сказал:       — Волшебник избавился от проклятья через много лет. — И это было не просто цитатой из сказки. Это было обещанием. Молитвой. Напоминанием.       Он поставил кружку, опять ощущая боль в груди. Она пульсировала — чужая, родная.       Но он держался.       — Давай лучше позовём Корри, — предложил он мягко.       — Ага…       Спустя несколько минут дверь снова скрипнула. В комнату заглянул Эван. Оценил обстановку — взглядом, заботой, чуть напряжённым молчанием. Убедился, что сын дышит, что Тимоти держится. Что пока они — вместе.       Он ушёл, оставив за собой тишину и чуть больше воздуха.       А вскоре в комнату зашёл и Снейп. Он был спокоен, аккуратен, держал в руках ещё один блокнот — с заметками. Он говорил мягко, с заботой, с теплом. Он рассказывал всё: о том, как они дошли до самореализации, как рождалась эта идея. Он не упустил ни детали. Он помнил за него.       И в этот момент, слушая голос друга, глядя на любимого рядом, Тимоти впервые за долгое время подумал:       ”Может быть, надежда — это не глупо.”       ”Может, даже если проклятье не уйдёт…”       ”Они всё равно смогут выжить. Вместе.”

***

      Дамиан открыл глаза.       Тот самый момент. После очередного полнолуния.       Он знал, что сейчас будет.       Боль.       Тишина.       Пустота в голове.       И… та же старая вина перед Тимоти, который, будучи связан с его болью, сам снова не сможет нормально дышать.       Как обычно — в голове туман, в горле ком, в груди тревога.       Он повернулся — рядом никого. Сердце сжалось.       Паника подступила. Тимоти никогда не уходил далеко, пока он не проснётся.       Время — шесть утра. Рано даже для его мужа.       — Наверное, пошёл что-то приготовить… — пробормотал он, почти не веря самому себе.       Руки дрожали, когда он потянулся за блокнотом.       Тот самый — нежно-голубой, с инициалами на обложке. Хранилище памяти, его продление, его якорь.       Он начал листать.       Зачёркнутые страницы — воспоминания, сдавшиеся проклятью.       Незачёркнутые — то, что ещё живо.       Он листал.       Один разворот. Второй. Пятый.       И ни одного зачёркнутого.       Остановился.       Пальцы замерли на середине страницы.       Он перелистал обратно.       Потом вперёд.       Потом ещё раз назад.       Нет.       Ни одного.       Ни малейшего следа, что он что-то потерял.       Все записи были на месте.       Все даты. Все описания. Все имена. Все воспоминания.       Он не дышал.       — Невозможно… — выдохнул он.       Внутри всё сжалось.       Это была шутка? Иллюзия? Защита сознания от боли?       Блокнот с глухим ударом полетел в стену.       Дамиан вцепился руками в голову. Искал хоть одно белое пятно. Хоть один пробел. Пустоту. Трещину в памяти.       Но её не было.       Всё было ясно, будто он проснулся другим человеком. Тем, у кого ничего не забрали.       Впервые.       — Получилось… — прошептал он.       Голос сорвался от еле сдерживаемых эмоций.       Колени дрогнули, но он заставил себя встать.       Спотыкаясь об сбившееся одеяло, он буквально выбежал из спальни, ударяясь об дверной косяк.

***

      Тимоти сидел в тишине.       Тонкая верёвка, скомканная в его руках, казалась невероятно тяжёлой. Пальцы вяло обвивали её витки, а взгляд был прикован к отражению — зеркалу, которое они с Дамианом когда-то повесили в зале. Его подарила тётя Доркас — крёстная Дамиана. Тогда они смеялись, спорили, куда его повесить, потом долго любовались своим отражением, стоя вдвоём. И сейчас — в этом самом зеркале — он видел чужого человека.       Глаза.       Уставшие. Блекло-серые. Пропитанные болью. Не одной, не двух — всей, что он впитал за жизнь.       Он знал, на что идёт. Он не драматизировал. Не истерил. Он просто… устал. Устал чувствовать всё. Чужие раны, чужие разбитые сердца. Чужие страхи. И — что самое болезненное — боль Дамиана.       Каждый раз, когда он забывал. Каждый раз, когда просыпался, не зная, чего не помнит.       Тимоти чувствовал всё. Всю эту безысходность.       Он провёл рукой по лицу, зажмурился.       — Прости меня, Дамиан… Но я больше не могу быть сосудом этой боли…       Он уже почти встал. Он знал, как. Быстро. Тихо. Чисто. Он уже прикидывал, как сделать это, чтобы не оставалось крови. Не слишком много следов. Не боли. Хоть бы у Дамиана не было вины. Хоть бы он… не чувствовал себя виноватым.       И тут — боль.       В резком уколе в бок. Реальная, живая, будто кто-то врезался в угол или косяк.       Тимоти вздрогнул. Он знал, чья это боль.       Дамиан.       Через секунду дверь в зал распахнулась.       Влетел он — растрёпанный, запыхавшийся, босиком, в ночной рубашке, перекошенный от боли.       Секунда. Молчание.       Дамиан замер, его взгляд опустился на верёвку в руках Тимоти.       И Тимоти почувствовал удар — не физический, а будто сердце пропустило удар. Он чувствовал боль Дамиана. Мгновенно. Всепоглощающе.       Он поспешно разжал пальцы, бросая верёвку, как будто она обожгла.        Попытался натянуть маску, привычную, натянутую, скользкую, как мокрая плёнка:       — Я подумал… — голос сорвался. Он сглотнул, выдавив улыбку: — Как насчёт ролевой игры? У зеркала… мм?..       Он подмигнул, но это было жалко. Плохо склеенная шутка, натянутая, скулящая.       Его даже не спасла.       Дамиан молча подошёл.       И слабо улыбнулся. В его глазах была смесь нежности и чего-то сломленного.       — Не до шуток, — тихо сказал он. — Проклятье… пропало.       Тимоти выронил воздух.       Он не понял сразу. Его разум… не смог вместить эту фразу.       — Что? — губы прошептали. Серые глаза расширились, побелев. — Что ты…?       Он подошёл ближе, встал напротив. А потом — обнял. Стиснул. Всем телом. Со всей силой. Как будто только так можно было не развалиться.       Он уткнулся носом в шею Дамиана, дрожащим голосом прошептал:       — Я знал, малыш… Я знал, что ты справишься… Ты… ты молодец… горжусь тобой… любимый…       Пальцы вцепились в тонкую ткань рубашки, а губы мягко коснулись лба. Он хотел раствориться в этом моменте.       Но Дамиан спросил:       — А твоё?       Тимоти замер.       Медленно отстранился.       Серые глаза встретились с карими, тёплыми, с поблестками золотистого, такими любимыми. И… он покачал головой. Не вру. Не оправдываясь. Просто — нет.       Разочарование в глазах Дамиана промелькнуло, но не застыло.       Он взял руку Тимоти. Ту самую. С верёвкой.       Крепко сжал её. Глянул прямо, твёрдо, серьёзно. И сказал:       — Похуй. Даже если так. Мы вместе. А это — главное.       У Тимоти задрожали губы.       Он слышал эти слова. Он сам их когда-то говорил. После одного из полнолуний, когда Дамиан проснулся, не зная, что забыл. Когда они просто обнимались и лежали в тишине. Тогда он сказал эти же самые слова.       Он склонился к нему, снова обнял. И прошептал:       — Да… Да, чёрт возьми… Мы вместе.       И в этой тишине, в этой сломленной, почти смертельной утренней тишине…       …они спасли друг друга.