Тишина в 5 утра на чьей-то кухне

***

      Трудно собраться вместе, когда вы живёте в разных уголках большой страны. Ещё труднее — если кто-то из вашей компании и вовсе является гражданином другой. Встреча всё время срывалась — то у одного оказывались дела чрезвычайной важности, то у другого резко отменяли все рейсы в аэропорту из-за непогоды.       Как бы то ни было, спустя какое-то время им всё-таки удалось состыковать расписание и организовать совместный отпуск — по старинке в родном Аркашином Краснодаре. В этот раз они даже решили не кататься до Сочи, а засесть в самом городе — только сняли квартирку в центре, способную вместить шесть человек, чтобы не ютиться в квартире Аркаши.       Несмотря на свой загруженный график, Джохан даже успевает составить что-то вроде маршрута-экскурсии по самым примечательным местам города. Первым делом, когда все, наконец, собрались вместе, он повёл их в Парк Галицкого. Марин, Кирилл и Олег уже были там несколько лет назад, ещё во время Сочинского влога, но никто и не думал перечить — во-первых, уж очень интересно Аркаша рассказывал о каждой из зон парка, во-вторых, там было очень красиво (особенно всех впечатлил Японский сад), а в-третьих, Аркаша рассказывал. Их высокий друг стал слишком уж тихим в последнее время, а потому они ловили каждое сказанное им слово.       Вернулись в квартиру они полные впечатлений, и ещё долгое время за обеденным столом не стихал шум. А потом…а потом на улицы города хлынул дождь. Дождевые капли барабанили по крыше, стекали по незакрытому окну прямо в комнату (Олег сразу побежал закрывать) и шумели, мешая разговаривать. С началом дождя Аркаша стал в разы тише и задумчивей. Он всё сидел, не открывая взгляда от ныне закрытого окна, и гипнотизировал стекающие по стеклу струйки. Переглянувшись, оставшаяся часть компании молчаливо решает перенести их посиделки в гостиную.       Но Аркаша больше не улыбается. Лишь кивает на все расспросы, приобнимает рукой Данила, когда тот всячески пытается его растормошить, в конце-концов оставаясь в его объятиях, и склоняет голову в сторону Олега, когда тот вплетает пальцы в его кудряшки. А ещё вливает в себя любое, что ему предложат, лишь бы заполнить зияющую внутри пустоту.       Марин в этот вечер тоже весьма молчалив, но по иной причине — он не отрываясь наблюдает за Аркашей, подмечая каждый жест и каждое изменение в мимике. Пытается разгадать тайную причину ухудшения настроения друга. Аркаша его взгляд подчёркнуто игнорирует или не замечает вовсе — и не сказать, что из этого хуже. Насколько глубоко Барсуков влип в паутину собственных мыслей?

***

      Когда он просыпается от жажды, Аркаши рядом уже не наблюдается. Ещё пару дней назад все решили улечься в одном месте в гостиной. Спальня была всего одна, а здесь находилось сразу несколько диванов и раскладушек, так что разместились все максимально уютно и комфортно. В тесноте, да не в обиде, как говорится, а в их случае — в уюте и не в обиде. Было приятно, наконец, собраться всем вместе с людьми, которых на протяжении долгих месяцев ты слышишь лишь голосом в своих наушниках и видишь мигающей иконкой в Дискорде. И уже несколько дней видеть, как они все спят совсем рядом, лишь руку протяни, — одно сплошное внутреннее удовлетворение.       Но не этой ночью. Сегодня на месте Аркаши лишь разворошённое одеяло и съехавшая набок подушка, и направившийся на кухню Марин подмечает себе необходимость найти затерявшегося Джохана, который по прошествии пяти минут ожидания в комнату так и не возвращается.       Марин замирает на пороге кухни, забывая о желании попить — пропажа, наконец, обнаружилась. Сидит на подоконнике, поджав к груди колени, и всматривается в окно на редких ранних прохожих, выгуливающих собак или несущих на руках уснувших в гостях детей. Мелькнувшая в голове мысль подойти и напугать тут же растворяется морской пеной — ну, это же Аркаша. Поэтому он лишь тихонько подходит ближе, останавливаясь у самого плеча, и зовёт осторожно:       — Аркаш?       Тот лишь вздыхает как-то тоскливо и приваливается плечом к его груди, не отводя взгляд от окна. Он переводит свой со встрёпанных каштановых волос, но так и не понимает, что же могло так заинтересовать его друга в панораме утреннего города, а потому весь фокус вновь смещается на слегка подрагивающие плечи, синяки под глазами и уставшие карие глаза с алыми прожилками.       — Аркаш?       Ответа вновь не поступает. Комнату вновь, как и до его бесцеремонного вторжения, окутывает вязкая тишина, будто поймавшая Марина в свои сети. Он же лишь путает пальцы в тёмных кудряшках, да прислушивается к тихому дыханию друга. Вдох-выдох. Пауза. Вдох-выдох. Наклоняется, устраивая подбородок на чужой макушке, и невидяще вглядывается в дымку белёсого тумана, стараясь различить фигурки случайных прохожих, расплывающихся бесформенными кляксами из-за отсутствия привычной тяжести очков на переносице. И вновь на пробу:       — Аркаш?       Раздражённый вздох, наконец, становится ему ответом:       — Вась, может не знал, но на проблемы со слухом я вроде не жаловался. И в первый раз тебя услышал.       Но Мокану и этому всплеску эмоций рад. Тот не совсем в себя ушёл, не совсем затерялся в лабиринтах собственных мыслей.       — А ответил лишь на третий.       — А ответил лишь на третий… — выдыхает, поворачивая голову и пряча нос в его шее. Марин замирает, но послушно не отстраняется, лишь кончиками пальцев немного крепче сжимает чужое излишне костлявое плечо. Аркаша весь в последнее время излишне костлявый и уставший донельзя, что вызывает лишь одно желание — усадить за стол и потчевать молдавскими пирогами да чаем чёрным. Увезти из Краснодара, будто тянущего из него все силы, куда-нибудь далеко, хоть бы и в другую страну. Хоть бы — домой к нему. В Молдавию.       В Молдавии хорошо. Там сейчас тепло, солнышко светит ярко. В Краснодаре вон — дождь третьи сутки. Сидят как затворники в снятой на пять дней квартире, чтобы не ютиться у Аркаши, чай собрались, наконец, вшестером. Градус уныния и алкоголизма повышается в этой квартире с каждым прожитым взаперти часом, пока погода на улице лишь портится ещё больше, совершенно не располагая к прогулкам. А вот в Молдове… Аркаше бы в Молдове понравилось. Тот весь будто соткан из лучей солнца, и яркое солнце не чета суровому ливню, в зародыше гасящему любой намёк на тепло. Так и Аркашу гасит.       — Ты чего так рано-то…?       Марин хмыкает. Вопросом на вопрос — это как-то по-еврейски, но кто запретит?       — А ты? Я то попить, брат, а ты не выглядишь так, будто собирался уйти с кухни скоро.       — Может я хотел, а ты тут ворвался, — сонно хмыкает Аркаша, щекоча дыханием шею и сильнее клонясь в его сторону. Когда Марин не отвечает и никак не реагирует на то, что Аркаша теперь почти на нём лежит, лишь продолжая поглаживать по плечу, выдыхает задумчиво, — Я не ложился. Вернее ложился, но… Заснуть не могу, в общем.       Марин кивает. Он понимает. Понимает и по покрасневшим глазам, и по дрожащим рукам, и по уставшему дёрганному виду. Понимает, но совсем не согласен с этим мириться. С их последней встречи от их бодрого дяди Стёпы осталась одна лишь тень и не найти и намёка на задорный голос в его наушниках, выдающий по двадцать шуток в минуту. Лишь обречённость в карих глазах, да горечь полыни в каждом тяжёлом вздохе.       — Может…чайку?       — С лимончиком? — слабо улыбается Аркаша, вспоминая совместный стрим.       — Можно и с лимончиком. — хмыкает, понимая, какие воспоминания навеял обычный чай.       — Тогда давай с лимончиком. — зевает, но хватка на футболке остаётся такой же крепкой, и далеко не сразу получается чужие пальцы разжать, мазнув напоследок по виску носом. Волосы у Аркаши пахнут чем-то сладким, по-ностальгически родным — словно дикой кустистой малиной или садовой земляникой, которые Марин ребёнком на даче в корзинку набирал. Как бы то ни было, когда Мокану отходит, тот вновь подтягивает коленки груди, мёртвой хваткой цепляясь за них пальцами. «Замёрз.» — подмечает Марин, щёлкая чайником. На миг вспоминается старый бабушкин свистящий, способный пробудить ото сна даже мёртвого, и становится так радостно, что их околоутренние посиделки останутся в секрете.       Когда он возвращается с двумя дымящимися кружками с чаем, Аркаша уже кемарит, привалившись к окну. Ноги вновь вытянулись на всю длину подоконника, и Марин сдвигает их в сторону, чтобы усесться самому, отчего Аркаша вздрагивает, выходя из лёгкой дрёмы:       — Что ты?       — Пей. — протягивает до краёв наполненную кружку, в которой плавает долька лимона. Когда Аркаша принимает в руки кружку, грея озябшие пальцы, его окутывает аромат дорогого чая, не чета тому пакетированному, который они пили во время Сочинского влога. Сидящий напротив Марин глотает чай, обжигаясь ещё не остывшей жидкостью, а потому он благоразумно дует на свой, прежде чем сделать глоток. Вкусно. Тепло распространяется по телу, прогоняя мурашки, и Аркаша жмурится, будто греясь в лучах яркого солнца, пока на улице лёгкая морось вновь сменяется ливнем.       Марин лишь наблюдает, боясь лишним движением спугнуть царящую на кухне идиллию, да проверяет сохранность языка, убеждаясь, что серьёзного ожога нет. А остальное — всё пройдёт. Всё пройдёт, верит он, пока Аркаша вновь забрасывает ноги на подоконник, путая их конечности между собой, отчего на кухне вмиг становится теплее, будто кто-то подставил под самый бок обогреватель. Мурлычащий и лезущий под руку, чтобы погладили. Но нет — лишь они сидят на разных концах подоконника, грея руки о кружки с чаем и разделяя на двоих в это мгновение даже дыхание.       — Я устал… — выдыхает Аркаша, не отводя усталого взгляда от проливающегося на землю дождя, — Я не хочу больше…так. — он неопределённо ведёт рукой, будучи неспособным сформулировать мысль даже в своей голове, но Марин и так понимает всё. Горечь полыни заполняет лёгкие, заставляя задыхаться взращиваемыми дождём ростками, пока нос вновь щекочет сладкий аромат малины, исходящий от волос склонившегося к нему Аркаши. — Я не могу больше так. Понимаешь?       Марин задумчиво глотает чай, гипнотизируя медовые глаза, казавшиеся сейчас такими тёмными, словно грозовые тучи на утреннем небе. Долька лимона вместе с чаем соскальзывает на язык, и он кривится, проглатывая её. Кислый вкус действует отрезвляюще — дождь барабанит по крыше, пока в голове формируется пока ещё немного сырая мысль:       — Хочешь, ещё один влог снимем?       Но реакцию он получает совершенно не такую, на которую рассчитывал. Тень обиды мелькает на лице Аркаши, когда тот возвращается на свою сторону, случайно стукаясь головой о стенку от резвости. Мокану теряет даже зрительный контакт, поскольку Барсуков решает, что происходящее за окном, никак не изменяющееся уже третьи сутки, гораздо интереснее, чем вести здесь разговор с другом. Как же — он к нему со всей душой, доверчиво вверяет то, чем грузится, а тот опять о работе.       — Нет, нет, нет… — Марин торопливо хватается за чужие пальцы, перегнувшись через весь подоконник, — Я не это…Тих, тих, тих, Аркаш. Я хотел предложить тебе поехать ко мне в Молдову и снять там влог. Ну, или если не хочешь, можем и без влога. Нахуй съёмки. Просто погуляешь, развеешься. Смена обстановки, во как. А я рядом буду. Просто, вдруг что-то не так пойдёт, а я страну знаю, я там всю жизнь жил… — запал к концу пламенной речи иссякает, и заканчивает он уже еле слышно, почти шёпотом, всерьёз ведь опасается, что Аркаша его сейчас нахуй пошлёт. И финита ля комедия их дружбе длинной в столько лет. И не только дружбе. Доверию.       Тот разворачивается на него чуть заторможенно, хлопает глазами, словно Марин говорит на каком-то языке, который Аркадий в первый раз слышит, хотя русский — это скорее по Аркашиной, как раз, части. Мокану не может избавиться от ощущения, что гипнотизируют уже его, буквально препарируют взглядом, стараясь отыскать все глубинные помыслы. И он их, видимо, всё же находит.       — Нахуй съёмки. — шепчет, переплетая их пальцы и сжимая своими его ладонь так же, как Марин держится за его. Как утопающий за последнюю соломинку. Марин облегчённо выдыхает, чувствуя, как горечь полыни покидает лёгкие, заменяясь чем-то лёгким и ненавязчивым — вновь приходят воспоминания о корзинке, полной нежных сладковатых ягод дикорастущей малины. Аркаша поселился у него даже под рёбрами. И не сказать,что Мокану хочет что-то с этим делать.       И больше они не говорят. Лишь пьют чай, наблюдая в окне редких прохожих, спешащих домой или по делам, чтобы не промокнуть до нитки. Краснодар окрашивается сотней разноцветных зонтиков, и дышать становится легче, несмотря на хлещущий за окном дождь.       Через какое-то время Аркаша засыпает под его аккомпанемент, привалившись к окну, и Марин осторожно выпутывает из чужих пальцев наполовину опустевшую чашку, чтобы от случайного движения та не пролилась или не разбилась и не разбудила уставшего друга.       Он сидит так ещё немало времени, вглядываясь в черты лица Аркаши вместо безумия, происходящего за окном, и тоже проваливается в дрёму, напоследок делая в голове пометку купить ещё один билет до Молдавии (вернее — 2 билета. Лететь то нужно с пересадкой.), когда на кухню заходит Олег. Олег — ранняя пташка, и даже выходные (или в совместный отпуск) в 8 он уже на ногах даже после вечерней пьянки. Когда он, всё ещё немного сонный, босиком заходит на кухню и направляется к чайнику, чтобы щёлкнуть кнопку, то осекается — взгляд натыкается на 2-х уснувших летсплейщиков, занявших собой всю площадь подоконника. Кнопка так и остаётся не нажатой, когда он подходит ближе и замирает, вслушиваясь в их приглушённое дыхание. Так и не решившись их будить, он забирает с подоконника кружки, зажатые в цепких пальцах Мармока, одна из которых пуста, а вторая — опустела лишь наполовину, и переносит их на обеденный стол.       Качнув головой, достаёт из холодильника бутылку зелёного Липтона и бутылку Кваса, и относит их в их спальню-гостинную, чтобы проснувшиеся Кирилл, Данил и Богдан случайно не разбудили их общих друзей. Туда же минералочки и аспиринчика — и вот, набор «Опохмелин» готов, осталось только бутерброды нарезать.       Возвращаясь на кухню, он прихватывает с собой два одеяла, чтобы Марин с Аркашей не замёрзли и не заболели из-за внезапного желания подремать у холодных окон. Прецеденты были. Укрывая, он заботливо поправляет воротник футболки Аркаше и чуть сдвигает обратно к окну начавшего сползать с подоконника Марина.       И через пару часов, когда вчетвером они сидят в своей спальне-гостиной и играют в какую-то настолку, найденную на одной из полок, впервые за последнее время не бухая, чтобы не разбудить уснувших на кухне друзей, никто не проговаривает это вслух, но все ощущают, как в съёмной квартирке враз становится гораздо уютнее.