Кусочек звездного тепла

Звуки тонули в густой и влажной лесной тишине. Трава мягко пружинила под ногами, тропинка вилась среди высоких зарослей лопухов и падисар. Приторный аромат плыл в воздухе и нагонял какую-то вязкую, тягучую сонливость. Что за проклятье эти сумерские тропики. Тонкий голосок Паймон отчетливо проникал даже сквозь туман в голове: – Итэр такой смелый, и всегда всем помогает! Но… иногда я вижу, как ему грустно, и как он скучает по своей сестре. Как вчера, я думаю, он видел ее в своем сне… Итэр и правда смелый, мелькнуло в голове. И ему правда грустно. Дайнслейф привык замечать такое с полувзгляда. Когда твое собственное сердце уже не первое столетие разъедает черная тоска, различить, почувствовать, уловить эту тоску в глазах напротив не составляет никаких усилий. Это происходит скорее против воли. Итэр улыбался широко и прямо солнечно, с этой золотистой копной волос вокруг ясного лица, улыбался губами, но глаза оставались прежними. Неподвижными, равнодушными и немного печальными. Как стоячая вода в озере, но по-прежнему кристально-прозрачная для каждого, кто захочет в нее заглянуть. Как же они с сестрой отличались. – И он плакал. Две замерзшие ледышки-стекляшки в глазах растаяли, согретые теплом тех лет, что ныне составляли воспоминания. Да, Дайнслейф вполне мог себе представить. Только его слезы жгли изнутри, горели и обжигали, ядовитыми каплями разъедая душу, которой не суждено было найти покоя, пораженная смертельным недугом конечность, умерщвленная гниением плоть. Ее можно было только отнять. Душа Итэра же… Немного раненная, исцарапанная, точно его собственные руки и живот, обнаженные для острых колючек и злобных веток кустов, затянувшаяся грубой коркой, потому что рядом в нужный момент не нашлось человека с ватой и бинтами и теплыми заботливыми руками. Нельзя вернуть в изначальный вид, но можно примирить с ранами, исцелить и согреть. И Дайнслейф не мог понять, упорно гнал от себя эти мысли почти что со страхом, почему ему в голову в один момент взбрело, что он в состоянии это сделать. Он вдруг понял, что в чаще неожиданно воцарилась привычная тишина. Паймон справа от плеча не было. Хранитель ветви поднял глаза к выходу из леса, светлому просвету и начинающей редеть траве на вытоптанной дорожке. Маленький белый силуэт уже маячил около хижины из листьев, рядом с которой с утра прилег отдохнуть Путешественник. Дайнслейф с тяжелым вздохом провел ладонью по лицу и поспешил прочь из-под душной тени деревьев, зарекаясь больше не думать об этом. Он уже проснулся, нужно отдать ему пару собранных по дороге фруктов и рассказать про артерии земли... – Дайн! Паймон в одно мгновение возникла у его лица почти вплотную и в панике схватила ладошками за щеки. Дайн от неожиданности даже не отпрянул, просто встал столбом, в растерянности созерцая полные страха огромные синие глаза. – Итэр! Путешественник! Он не просыпается! – Что? Резким движением сбросив с себя руки Паймон, Дайнслейф в один шаг преодолел расстояние, отделявшее его от Итэра. Тот по-прежнему лежал на узорчатом ковре под небольшим навесом, поджав колени к груди и подложив локоть под голову, но не открывал глаз и не произносил ни слова, пока Паймон отчаянно трясла его за плечо и заливалась испуганным писком: – Что с ним, Дайн? Почему он не просыпается?! Что случилось? Хотел бы и я знать, что случилось; разум еще не забил тревогу, а сердце уже колотилось с болезненной скоростью. Дайнслейф присел на одно колено и тоже дотронулся до плеча Итэра. Потом до лица. Осторожно приложил тыльной стороной ладонь к гладкому лбу. Позвал: – Путешественник, – и, не дождавшись ответа, внутренне похолодел. И рваным, торопливым движением, едва не упав, прижал руку к его груди, порывисто и испуганно, одновременно всем сердцем желая и боясь этого до смерти. Сердце билось. Должно быть, такое облегчение как-то отразилось на его обычно бесстрастном лице, поскольку Паймон тут же взвилась в воздух, отнимая кулачки от лица: – Все хорошо? Он скоро очнется, правда, правда? Чтобы хоть как-то ее угомонить, Дайнслейф бегло кивнул, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от спокойного лица, светлого и ясного, как рассветное облако, даже во сне. Если это был сон. – Набери пока воды, – произнес Хранитель ветви как можно бесстрастнее. – Он точно захочет пить, когда проснется. Ведро возьми у верстака, – махнул он рукой, едва Паймон успела рот открыть. – Скорее. Ее во мгновение и след простыл. Еще несколько секунд Дайнслейф слышал неясное взволнованное бормотание, а потом все стихло. Остался только безжизненный участок с сухой землей, пустыми вспаханными грядками и бессознательным Итэром в полуметре от него. Он точно не мог оставаться лежать здесь, на твердой земле и старом потертом коврике. Дайнслейф опустился уже на оба колена и аккуратно поднял Путешественника на руки. Золотистая макушка склонилась ему на грудь, косичка скользнула за плечо, и, внезапно переволновавшись непонятно от чего, Дайн прижал Итэра к себе и поспешил в хижину, глядя только вперед, на дорогу. В хижине он уложил его на одну-единственную старую кровать, сбитую кое-как из пихтовых досок – древесный запах стоял в жилище до сих пор, пусть и перебитый горькой пылью, – и, не став даже предпринимать попытки найти одеяло, накрыл своим плащом. Пожалуй, впервые в жизни Дайнслейф не знал, что делать. И впервые в жизни ему настолько мешали собственные чувства. С более понятными, простыми, приземленными эмоциями он примирился уже давно. Гнев, бессилие, ярость, отчаяние, неопределенность, боль, печаль, ненависть. Тьма проела в нем дыру и засела внутрь, вытекая на кожу синей беззвездной чернотой. Но как могло в ней, в этой чертовой бездне, бездне его души, зародиться что-то хрупкое, щемящее, такое странное и стеклянное, достойное скорее юных мондштатских девушек, что по вечерам открывали двери своим возлюбленным с букетами ветряных астр и дарили им теплые поцелуи с алым налетом помады, никак не пораженного проклятьем выходца из древней, уничтоженной и развеянной по ветру династии, обреченного на вечные скитания в муке и страданиях и никак не способного дать кому-то нечто подобное любви? Даже само это слово пугало, так и веяло той старой, светлой жизнью, оставшейся на задворках сознания дальше самого смутного сна, от которого просыпаешься с улыбкой и не помнишь, почему. Ему нельзя было давать волю этому чувству. Нельзя было признаваться, что привязался. Нельзя было привязываться. Самим своим существом он сулил лишь несчастья. Как себе, так и тому, кто окажется слишком близко. А Итэр и был слишком близко. Случайно или намеренно. Совсем недолгое касание руки на прощание, внимательный серьезный взгляд глаза в глаза, молчаливое и иногда не очень присутствие рядом, такая редкая улыбка, что при виде нее Дайнслейфу всегда невольно казалось, что солнце вышло из-за облаков. Просто само его существование, нахождение здесь уже являлось чем-то хорошим, дарило удивительно настоящее умиротворение на душе. Поэтому он и думает, что привязался к нему, с такими людьми, надежными и не очень разговорчивыми, какие Дайнслейфу по душе, не особо хочется расставаться. С ними спокойно и удобно. Что еще пожелаешь? Пожелаешь быть таким же в ответ, надежным и непоколебимым, а не непонятным странным останком прошлого, появляющимся и исчезающим в самый неподходящий момент, не скрывать и не таить, преподнося себя самого на ладони так же искренне и естественно, как это делал Итэр, возможно, сам о том не задумываясь, приносить своим присутствием в без того смятенную беспокойную жизнь что-то хорошее вместо вечных тревог и загадок. Но он не мог ничего этого сделать, потому что был Дайнслейфом. Который не заслуживал того, чтобы быть с кем-то рядом. Он не мог позволить, чтобы его колючая тьма затушила это прекрасное мерцающее солнце. Осколок теплой внеземной звезды. Спустившийся не с небосвода Тейвата и не для его жителей. Может, поэтому он и казался таким особенным. Но не странным, как его сестра, не чужим даже после долгих лет совместных скитаний, совместной еды, совместных дней, совместного ночлега. Не от мира сего, но не в плохом смысле. В самом очаровательном. Он смотрел на мир так, как сам Дайнслейф никогда бы на него не взглянул. Он подарил его усталому взгляду исподлобья новую грань, удивительно четкую и яркую. И светлую. По крайней мере, света было явно больше, чем теней. И почти весь он исходил от Итэра. Что с ним сейчас? Дайнслейф не мог вспомнить, когда в последний раз так переживал за кого-то. Боль за свой народ давно затупилась, обернувшись тяжелым сожалением, но такие яркие вспышки страха не посещали его сердце уже давно. Пока глаза его оставались сфокусированы на лице Итэра, сознание уплыло далеко на задворки памяти. В голове вдруг всплыла история, простенькая, до наивного глупая, какая могла быть рассказана только одной служанкой другой служанке во время перерыва, пока маленький Дайнслейф пробегал про коридору в сторону черного хода и остановился послушать: о том, как заснул вечным сном один сказочно красивый принц, и оказался спасен только поцелуем истинной любви. Глупость, но ему, скромному и романтичному ребенку, запомнилась именно эта часть. И то, что имя этого принца на языке Каэнриꞌах означало «Золотая звезда». И он не мог позволить своей звезде потухнуть в этом Селестией забытом пыльном и вымершем уголке Сумеру, и пусть она никогда об этом не узнает. Дайнслейф наклонился и так осторожно, как только мог, едва дыша, поцеловал Итэра в губы. Его собственные, сухие и обветренные, не дрожали так еще ни разу в жизни. Еще ни разу в жизни так бешено не колотилось его сердце, так жутко болезненно и так испуганно, ни перед одной, самой жестокой и страшной битвой. Но еще ни разу в жизни он не был настолько уверен в том, что хочет того, что делает. Как и в том, что это очень, очень неправильно. Он не сделал бы этого даже под угрозой продления проклятия на бесконечные годы, даже под угрозой самой мучительной от него смерти, будь Итэр в сознании и наблюдай он за Дайнслейфом своими удивительными янтарными глазами. И поэтому сейчас он так боялся поднимать голову. Этот спокойный взгляд стал бы для него худшим из наказаний. Итэр не открыл глаз, но внезапно длинно выдохнул, и мышцы его спины, которые ощущал под своей ладонью Дайнслейф, расслабились, точно в один момент лишившись груза, равного по весу целому Тейвату. Лоб разгладился и снова просветлел, а губы чуть приоткрылись в улыбке. И пока Дайнслейф наблюдал, затаив дыхание, Итэр сквозь сон нащупал его руку рядом с собой и крепко сжал. Хранитель ветви вздрогнул, все еще страшась увидеть внимательный взгляд из-под опущенных светлых ресниц, серьезный и цепкий, знающий, потому что Итэр не осуждал, он просто давал понять, что обо всем знает. Однако, когда он перевернулся на бок под плащом Дайна и обхватил его руку второй ладонью, когда улыбка на красивом лице стала чуть шире, Дайнслейфу стало ясно, что на самом деле Итэр умел показать это даже без взгляда.