Часть 1
28 июня 2025 г., 15:52
Дом встретил еë абсолютной тишиной, недружелюбной и угнетающей, казалось, что даже воздух в помещении был тяжелым, каким бывает перед началом сильнейшей грозы. Каждый вдох комом оседал где-то в горле, неприятно покалывая. Блекло-зеленые глаза устало осматривают обстановку, в ней, конечно же, ничего не изменилось в период их отсутствия: все вещи оставались на своих местах, новые — не появлялись. Всë почти как всегда, почти как обычно, только теперь переступать порог неуютно, даже боязно.
С улицы дует приятный лёгкий ветерок, развеивающий подол черного платья и ласково щекочущий ноги, словно подталкивая наконец-то сделать шаг внутрь. Раздается негромкий скрип закрывающейся двери, и рамка света от закатного солнца, до этого занимавшая кусочек пола, постепенно сужается, под конец исчезнув окончательно, позволяя темени дома поглотить тень, отбрасываемую поникшей фигурой, застывшей в коридоре.
В ладони звякают ключи. Пальцы медленно прокручивают металлическое кольцо, перебирают связку, и по коридору разносится тихий лязг железа. Звук — эхо колокольного перезвона. Железо в руках поет грубо, неказисто, оскорбительно немелодично, в ответ на это в груди вспыхивает болезненный огонек бессильной неясной злости. Острые зубчики коронок ключей, оказавшись сжатыми в кулаке, впиваются в кожу, после чего отбрасываются на тумбочку, издав краткий трезвон, завершающий тоскливую мелодию. Ванда провожает серебристый блик взглядом и делает глубокий вдох, после выдоха кажется, что в её груди более ничего, кроме отягощающей пустоты, не остается.
В голове пугающее ничто, вязкая густая мгла, поглощающая проблески мыслей. Размеренные шаги в направлении своей комнаты бесшумны, под ногами не скрипнула ни одна половица, а может просто она не услышала. В последние дни, в принципе, мало что слышится, чувствуется, имеет значение.
Стены, с криво висящими гирляндами, обклеенные фотографиями и вырезками из журналов; полки, заставленные бесчисленными книгами, блокнотами, альбомами с выглядывающими местами закладками-лентами, закладками-открытками, закладками-сухоцветами, навечно запечатлевшими в себе мимолетные мгновения жизни, оживающие лишь под её взором и пальцами; благовония на подоконнике в цветном стекле, душащие своей пряностью — всё ощущается поблекшим, чужим. Отзеркаленной копией по-настоящему родного места, где звучал смех младшей сестры, закрученной в объятьях; визг при прыжке с кровати на пушистый ковер, чтобы не поймали в жмурках; заговорческий шепот, доверяющий девчачий секретик.
Ванда вздрагивает, на плечи неожиданно наваливается усталость, отяжеляя опустошенное до некого ощущения воздушности тело. Усталость подобна бархатному плащу, обшитому кольчужной сетью, это приятная ломота, пульсирующая в ногах, спине и шее, каждый импульс — замена отсыревшего уголька мысли.
Перина прогибается под весом девушки, каштановые пряди рассыпаются по подушке. На белом потолке беспорядочно раскиданы флуоресцентные звездочки, взгляд блуждает по искусственным космическим тропам, успокаивая себя бессмысленным счётом: четыре, восемь, двадцать пять, двадцать пять с паутинкой в углу. Паутинка.
«Надо убраться» — мысль такая четкая, ослепляюще яркая, она горит в голове неоновыми буквами, одна единственная в апатичной темной пустоши. Новоявленная идея опьяняет, возможность думать о чём-то сродни дозе эфедрона. Тело заполняет необузданная энергия, такая яростная, дикая, наэлектризовывающая каждую мышцу. Возбуждение требует выхода сию же секунду. Девушка вскакивает с кровати, ей хочется выстроить окружающее пространство с чистого листа: сорвать обои и занавески, перестелить пол, переставить мебель и декор. Хочется уцепиться за вернувшуюся осмысленность, за искру живости, и если это требует разрушения, то так тому и быть.
Книги слетают с полок, жалобно шелестя страницами, они ударяются острыми углами и корешками, пока наваливаются друг на друга, отплевываются от чужеродного содержимого, вываливая на столешницу и пол записки и вкладыши. Под ногами расстилается ковер, сотканный из фольклорных историй, сказочных иллюстраций и непреднамеренных предсказаний рассыпавшихся карт Таро. Следом грубо распахнутыми оказываются дверцы шкафа, пальцы вцепляются в ткань, и яркими всполохами мелькают с силой сорванные с вешалок платья и рубашки, летящие на кровать; звенит язычок молнии на куртке, ударившись обо что-то. Вверху виднеется картонный уголок, ладони цепко ухватывают коробку, но та, оказавшись неожиданно тяжелой, переваливается через край полки, выскальзывает из рук и опрокидывается с глухим ударом и треском, чудом не обрушившись Ванде на голову. Содержимое беспорядочно рассыпается по полу, завершая общую картину созданного хаоса. И мир вновь встает на паузу, бушевавшая энергия иссякла.
Девушка опускается на колени, молча собирает выпавшие украшения, свои детские рисунки и поделки. Взгляд цепляется за коричневое пятно, мелькнувшее под кроватью. Присмотревшись, Ванда понимает, что это плюшевая лапа какой-то игрушки. Пальцы касаются мягкого меха и вытягивают из темноты потрепанного медвежонка, маленького, с пушистой, местами свалявшейся шерстью. На его мордочке поблескивают огромные глаза-бусины, чёрные-чёрные, на груди темно-красными нитями плотно вышито аккуратненькое сердечко. Осторожное, неуверенное сжатие туловища, и игрушка произносит тихую фразу. В этот момент давнее воспоминание, похожее на раздутый огонек тлеющего уголька, на дыхание, согревающее замёрзшие ладони, такое неуловимое и чувственное, как легкий ветерок, обволакивает изможденное сознание.
***
Теплый апрельский вечер. Ей восемь. Она очаровательная девчушка, надевшая на ярмарку любимое алое платье в сочетании с розовыми колготками, красными туфельками и множеством блестящих украшений: позолоченные браслеты, так весело звенящие при ходьбе; три самых красивых колечка, украшенных переливающимися на свету камушками; еще и сережки, — какой смех! Настоящая «модная катастрофа», о чем малышке тогда честно сообщила мать, отправляя переодеваться, неосознанно ранив детское самолюбие. А вот Питер поднимается по лестнице из своего подвального королевства, напевая какую-то мелодию себе под нос. Ему, несомненно, навязали прогулку с младшей сестрой, умело переложили исполнение ребяческого каприза в жизнь, но в его лице нет ни единого намека на недовольство или раздражение. Серебряные пряди брата привычно взлохмачены, они поблескивают в слабом свете комнатной лампы, напоминая первый выпавший снег, волнующуюся водную гладь в солнечный день. Ванда искренне недоумевает, почему мама постоянно напоминает Питеру накидывать капюшон, скрывая завораживающий хрустальный перелив, может боится, что сглазят? — Закончила прихорашиваться? За это время какой-то вид, возможно, уже эволюционировал на пару ступеней и перешел к созданию цивилизации, — парень оглядывает стоящую перед ним фигурку, пытаясь оценить готовность сестры. — Мама сказала переодеться, иначе подумают, что с прилавка сбежало позолоченное яблоко в карамели. — Что? Какое переодеться? Да ты сегодня икона стиля, миниатюрная топ-модель коллекции бордо, амбассадор красного цвета! Мама просто ничего не понимает в современной моде, моя серебряная куртка ей тоже явно не зашла, но мы же не можем винить её за возраст. — Подзатыльников давно не получал? — звучит из соседней комнаты. — Если восемь часов назад — это давно, то да. Магда цокает, шутливо называя сына поганцем. Питер строит забавную рожицу, беззвучно парадирует чтение нотации, после чего поднимает сестру на руки, устраивая девочку на изгибе локтя. — Никогда не отказывайся от того, что тебе нравится, мелочь, — он улыбается уголком губ и щелкает девочку по носу, в меру неприятно, как и любой старший, чтобы точно запомнила переданную мудрость. — Идём уже. Братская защита щиплет кончик носа и греет сердце, заставляя его воспылать тем сиюминутным чувством необъятной любви. От Питера пахнет клубничной жвачкой и дезодорантом с пряными нотками, у него на руках так уютно, безопасно, что хочется прильнуть поближе, свернуться калачиком, как делают соседские кошки, нежась на солнце. Умиротворенную сонливость снимает резко появившееся ощущение дороги под ногами. В глазах рябит. Перед ней возвышаются красно-белые навесы ярмарочных палаток, украшенные бумажными флажками. В воздухе витают ароматы жареных лепешек и сосисок, вареной кукурузы, попкорна, печеных яблок и сахарной ваты. Небольшие лавочки продают фермерскую продукцию, среди них расставлены аттракционы, зазывающие посетителей. Всё вокруг такое завораживающее. — Свернешь шею попозже. Салют скоро начнется, мы же пришли ради него, верно? И вот они уже в толпе людей, задравших голову. Сильная рука сжимает её ладошку, притягивает ближе. Питер поднимает её ввысь, сажает себе на шею и крепко держит за колени. На секунду мир вспыхивает, цветные облака дыма не успевают раствориться в ночном мраке, как небо разрывают новые огненные залпы, окрашивающие пространство над головой. Небосвод истекает позолотой, осыпается бликующей охрой и рубиновой пылью. Мерцающие искры летят вниз, походя на осколки звёзд, достаточно вытянуть руку, чтобы ухватить парочку. Звучат еще несколько выстрелов под оглушительный рёв собравшихся. Теперь мгла вспыхивает алым, вишневым, пурпуром. Ванда тянет руки к небу, и ей кажется, словно эта дымка и блеск сотворены её ладошками, стоит напрячь пальцы, сжать кулак, и она сможет раскидать искры как и куда пожелает, создать из них вихриватые узоры, еще краше, чем те, что она видит сейчас. Но магия подходит к концу, растворяются последние алмазные крупицы фейерверка, а значит время возвращаться домой. Волна восторга и восхищения еще не схлынула, сна ни в одном глазу. Столько хочется посмотреть! Питер не откажет, нужно просто правильно попросить и состроить глазки. В конце концов, Ванда беспокоится о его здоровье, брату нужно больше дышать свежим воздухом, а не сидеть в подвале. Эти переговоры можно было бы назвать самыми короткими в истории. Ванда восторженно визжит на братское: «Ла-а-а-дно», — заверяя, что Питер самый-самый лучший на свете. Она вприпрыжку отправляется исследовать ярмарочные ряды и только через полчаса останавливается, завидев небольшой тир. На стене палатки развешены небольшие плюшевые игрушки: собаки, совы, черепахи и другие зверьки, — а в углу главный приз — огромный плюшевый медведь, белоснежный и пушистый, как облако. Ванда понимает: он ей нужен. Ряды разноцветных шаров в качестве мишеней, полоса мела на асфальте, отмеряющая расстояние. У неё есть большой опыт в дартсе, Питер частенько разрешал сестре сыграть с ним, они даже соревновались, конечно, победителем она никогда не выходила, но меткость ведь явно натренирована, да и мишени здесь больше, все шансы выиграть! Ей в руки дают десять дротиков, нужно всего десять попаданий, и брат потащит домой на спине выигрыш, плюшевую добычу Ванды. Первый бросок, и громкий хлопок оповещает о попадании, второй — лопается желтый шар, третий — зеленый, пятый, шестой, седьмой, и все точно в цель, но восьмой. Восьмой оказывается неудачным, дротик вонзается в деревянную раму, перечеркивая уже маячившую перед глазами победу. Следующие два броска не имели смысла, хоть и были в яблочко, что лишь сильнее огорчает. Такая глупая ошибка. Тирщик всучил ей похожего медведя, поменьше, другого цвета, утешительный приз. — Воу, — присвистывает Питер, ероша сестре волосы, — А вы боевая леди, меня прям распирает гордость. И кто это тут у нас? Ванда в расстроенных чувствах впихивает нежеланную игрушку брату, разворачивается и быстрым шагом направляется в сторону дороги, ведущей домой. Как же обидно, не хватило всего одного попадания! Девочка притихла, погрузившись в свою маленькую трагедию, омрачившую весь вечер, пока голос брата не вывел её из размышлений о недостигнутой цели. — Между прочим очаровательная игрушка, — Питер вертит медвежонка в руках, — Во-первых, приятный на ощупь, ничуть не хуже того большущего. Во-вторых, ну и зачем тебе такой огромный медведь? Этого и на полку можно поставить, в чаепитие поиграть или что сейчас у девочек модно? Ох, как нахмурилась, жуть, вернемся домой, посмотришься в зеркало и увидишь там лицо морщинистой бабки! — парень продолжает разглядывать медведя, оценивая окрас, прочность и в какой-то момент нащупывает что-то твердое внутри. Позади Ванды раздается: «Я люблю тебя», чьим-то записанным голосом. — А тот явно был неговорящий. Как можно отвергать игрушку, которая так искренна в своих чувствах? Это так жестоко, принцесса! — Питер театрально запрокидывает голову, прикладывает ладонь к лицу и ахает. Ужасно хочется ответить, что раз ему так нравится, то пусть забирает себе. — Давай вернемся, и я выиграю тебе того? — Нет! Я хотела сама! — Понял, — Питер примирительно поднимает руки. — А давай я тебя потренирую, м? Тогда в следующий раз ты выиграешь любого медведя, какого пожелаешь, хоть размером с твою комнату! Нет, с мой подвал! А сейчас… — Питер щелкает пальцами, Ванда моргает, и неожиданно перед её носом появляется гигантская, по меркам ребенка, розовая сахарная вата. Очередной братский трюк, который он, как обычно, с лукавой улыбкой откажется разъяснять, потому что: «Настоящий фокусник никогда не раскрывает своих секретов». — Ну же, улыбнись. Успеешь еще навыигрывать себе призов, уж будто первая и последняя ярмарка в жизни. А от своих достижений не отказываются. Тем более, посмотри на него, — Питер вкладывает в ладони сестренки медвежонка, нажимая тому на грудь, после чего звучит ранее услышанное «Я люблю тебя», — вон как он тебя любит, не так сильно, как я, конечно. Но вот не будет меня дома, а этот медвежонок будет тебе обо мне напоминать, если заскучаешь, круто же!***
Воспоминание угасает, рассеивается как утренний туман, оставляющий прохладный жемчуг росы на траве. Зеленая радужка отливает малахитом сквозь пелену незаметно скопившихся слез, по щекам стекают солёные капли, щекочут подбородок, прежде чем упасть вниз. Ванда шмыгает, пытается сделать вдох, но нос заложен, кислород пробивается к легким, принося с собой опаляющий жар. Грудная клетка словно обожжена изнутри, нет, выжжена любовью и горем. Сердце, ощущавшееся до этого заледенелым, разбухло, начало биться все сильнее. Казалось, еще немного и оно заполнит собою всю грудь, раздробив ребра ритмичными ударами. Чувственный диапазон выходит за установленные нормой пределы, мир вокруг обретает краски, слепит палитрой живости. Девушка медленно встает на ноги и смотрит в коридор, делает шаг и срывается на бег, прижимая к груди игрушку, как маленький ребенок после увиденного кошмара, несущийся сквозь темноту к защите, к безопасности, к своему старшему. Меньше минуты и она влетает в подвал, распахнув дверь на всей скорости, сбегает по ступенькам и осматривается. Кровь стучит в висках. Это Нарния её детства. Королевство украденных сокровищ. И где-то здесь, среди беспорядка и нагромождения вещей, сейчас мелькнет серебристая вспышка, за которой последует ветерок. Давай. Ну же. Пожалуйста! Ванда неверяще мотает головой, прикрыв рот ладонью, загнанно оглядывается. В горле застревает вопль ужаса, хочется кричать не переставая, повторяя раз за разом лишь одно имя: «Питер! Питер! Питер!» — пока голосовые складки не разорвутся. Навязчивый шепот измученного сознания обращается к ней: — Он не может здесь быть, ты ведь понимаешь. Это не злая шутка, не сон, не ошибка. Его нет. Нет сейчас, не будет завтра, послезавтра, никогда. Закроешь ли глаза, откроешь, уснешь ли, проснешься, ничего не изменится. Это не правда. Как его может не быть?Как его может не быть?
Как его может не быть?
Как его может не быть? По телу пробегает шоковый разряд, ноги подкашиваются, не в силах удерживать равновесие в пошатнувшемся мире, слезы ошпаривают щеки. Она падает на мятые простыни братской постели, поджимая колени к груди. Ванда чувствует колющиеся крошки от печенья и запах мятного шампуня от наволочки. Её поза закрытая, зажатая, сломленная. Пальцы сжимают пушистый комок, сдавленный коленями, и в комнате раздается тихое механическое «Я люблю тебя». А затем ещё раз. И ещё раз, ещё, ещё, ещё! Пока интонация не сменяется на братскую полностью. Осознание заставляет захлебнуться болью. Она не заплакала, когда после телефонного звонка к ней подошла побледневшая мать и попросила присесть, прежде чем заговорить; не заплакала, когда по новостям в списках жертв увидела родное имя в сочетании со своей фамилией; не заплакала сегодня, когда бросала горсть земли, присыпая гроб. Не плакала, потому что это всё не могло быть правдой. Потому что кошмары заканчиваются на самом страшном месте. Почему же Ванда не вскакивает с криком, путаясь в одеяле? Значит… Она вернулась с похорон. С похорон её старшего брата. Это был Питер. Всё время: в морге, в гробу, в земле. Её шумный, шутливый, чуть нагловатый, беспечный, вечно мельтешащий, заботливый брат-ветер… умер. Слово кажется странным, абсолютно неприменимым в таком контексте. У-м-е-р. Питер умер. По позвоночнику пробегают мурашки. Умер в Каире, сражаясь с неизвестным мутантом, угрожавшим всему миру. Скорбь объяла не одну семью и не десяток, погибли сотни, возможно, тысячи людей. Они испустили дух где-то под обломками зданий, сооружений, мостов, раненые, покалеченные. Но почему же Ванда не чувствует сострадания, лишь жгучую злость от мысли, что их ряды пополнил дорогой для неё человек? Не скорбь, гнев. Питер оставил её, стал самым страшным лишением сестринской жизни! Почему именно он? Хочется вцепиться в посеребренные пряди, и, натягивая до боли, оттаскать. Кричать брату в лицо обвинения и высказывать их так, чтобы каждое слово было резким, холодным, колюще-режущим. Встряхивать, ухватив за плечи, бить кулаками в грудь. И Ванда ударяет. Матрац, подушку, изголовье кровати, бьётся, как мотылек с обугленными крыльями. Всхлипывает, одними губами произнося вопросы, на которые не получит ответа: — Что ты вытворил на этот раз? Что делал в чертовом Каире? Как это произошло? О чём ты вообще думал, решив таком участвовать?!.. О чём ты подумал перед смертью? Были ли в этих мыслях я и мама? Ты думал о том, как мне просыпаться всю оставшуюся жизнь, зная, что тебя не будет? Не будет совместного просмотра глупых комедий по телевизору и настолок вечером, бубнежа после очередного проигрыша в рошамбо на уборку дома и мытье посуды, братско-сестринских перебранок, соревнований и шуточных драк. Не будет свиста сквозняка в доме, танцев под песни Pink Floyd, The Rolling Stones, The Beatles; расспросов про её кавалеров, самых лучших подарков на праздники, неожиданных сувениров из далеких мест. Не будет родного голоса, взгляда, касания. Ничего. Ванда с ужасом осознает, что даже не помнит, каким был их последний диалог. Видимо коротким, бытовым. Что же было в голове её брата, какие планы он строил на будущие и строил ли вообще, что его волновало, чего он желал от жизни, о чем он думал, не моргая смотря в окно? Почему решил участвовать в этом сражении, какая-то цель ведь была! Поразительно, сколько можно не знать о человеке, с которым проводил рядом почти каждый день… Могла ли она что-то сделать? Как-то повлиять? Отговорить? Уберечь? И если да, то как же… Каждая мысль — расцветающий бутон боли, одуванчики горя, прорастающие язвами по всему сердцу. Хочется вцепиться ногтями брату под лопатки до кровавых полумесяцев на коже, обнять так крепко, насколько это возможно, чтобы разрыв и разлука не имели ни шанса. Выть, плакать, рыдать, словно это поможет вымолить его у смерти обратно, хотя бы ненадолго, на самую малость: день, час, мгновение. Ощутить мягкое касание пальцев, осторожно смахивающих прядь, прилипшую к покрасневшему зареванному лицу, успокаивающее поглаживание по голове, услышать дурацкий комментарий, вызывающий смешок, а потом резко задергаться в родных руках от судорог, вызванных щекоткой, забывая про все горести. Питер — постоянная её жизни с рождения, воспоминание, запечатленное в каждой вещи, личность, въевшаяся в её естество, как же она без него? Руки вцепились в медвежонка мертвой хваткой, сминая плюшевое тело, прижимая изо всех сил в попытке вдавить отголосок любви в свою грудь. «Я люблю тебя», разделенное тремя метрами земли, границей миров, разорванное надвое для разлученных брата и сестры. В груди что-то окончательно обугливается, отмирает, оставляя после себя шрам, неспособный затянуться полностью. И вся боль, что бессимптомно накапливалась с каждым днëм, вырывается наружу пронзительно-громким, отчаянным криком. Немного раньше ещё одна женщина с похожими чертами лица также пыталась окончательно смириться с потерей.3 часа 8 минут назад
Присутствующие на церемонии были знакомы друг с другом, кто-то годами, кто-то всего пару дней. Растерянность и смятение ясно чувствовались, они легко читались в глазах, уводимых в сторону; в руках, не находящих себе места; в подрагивании губ, так и не произносящих долго обдуманных слов; в неловком топтании на месте. Семейство Максимофф покорно принимало открытки со словами соболезнования, сочувствия, благодарности, утешения, поддержки. Все было сказано, причем уже по несколько раз, просто другими словами. Ваш сын, Ваш брат — герой. Да, но что явно важнее для их семьи, герой мертвый. Присутствующих гложила вина, столь явно, что достаточно было подойти к любому на расстояние шага, чтобы ощутить кислый привкус этого чувства на собственном языке, за исключением, разве что, одного человека, единственного, кто Ванде запомнился. Спокойный до подозрительного, он хранил молчание и, стоя чуть поодаль ото всех, украдкой смотрел на её мать. Ванда чувствует себя неуютно, словно актер, вышедший на сцену, где поставлена пьеса, не имеющая к нему никакого отношения. Девушка оглядывается: глаза с разными радужками одинаково странно уставились на неё, сочувственно опустив брови, будто в ожидании какой-то неизбежной катастрофы. Она неловко делает шаг в сторону матери, едва касается пальцами её ладони, привлекая внимание, и тихо шепчет на ухо: — Я лучше пойду домой. Не могу, — а чего именно она не может, Ванда и сама до конца не понимает. Магда поднимает отрешенный взгляд на дочь, слабо кивает ей с призрачным отголоском улыбки, просит быть осторожнее по дороге и вновь отворачивается. Никогда прежде не произносимая просьба. «Да-да, иди», «Если что, я предупредила», «Хорошо. Обожжешься — запомнишь», «Делай как знаешь, это плохо закончится, я всё сказала» — вот фразы в её духе, в её характере. Что-то явно не так, думается Ванде, пока каблучки её туфель тихо цокают по мощеной дорожке. Краем глаза она улавливает очертания ярких пятен на земле, у каменных плит. Цветы. Красивые, но отчего-то тоже какие-то неправильные, тревожные. У похоронной церемонии, несомненно, есть определенные правила. Этикет, он и на кладбище — этикет. Однако нормы не могут охватить каждый аспект, предугадать все ситуации. И сейчас присутствующие, не имея смелости даже шепотом обговорить свои дальнейшие действия, ухватываются взглядом за удаляющуюся фигурку и решают трактовать это как завершающий акт прощания, позволяющий им покинуть кладбище следом, предоставив возможность другим скорбеть без присутствия кого-то еще. У могилы остаются двое. Двое продолжающих смотреть на высеченное на камне имя: Питер Максимофф. Опустошенность женских глаз подчеркивают синяки усталости под ними, красные нити, вкрапленные горем в белок. Мужчина рядом молчит, погруженный в свои мысли о произошедшем за последние дни. Магда задает вопрос небрежно, старательно маскируя свою обеспокоенность ответом. Она предвидела, что всё может так закончиться, знала и рассказала, понимала и отпустила. Разве могла она что-то сделать с дурным характером Питера, переданным от отца вместе с X-геном? Нет конечно, слишком уж хорошо изучила этот тип упрямства, молчаливой упертости и целеустремленности в принятом решении. — Что ты ему сказал после признания? — Он не признался, — Эрик видит реакцию на его откровенный ответ: смятие и негодование, неозвученное «Тогда какого черты ты здесь? Кто тебе рассказал, если не он?» — Хотел. Начал и… передумал. Воспоминания перед глазами мелькают быстро и рвано. Питер появился из ниоткуда вместе с Рейвен, удивительно органично выглядя среди мерцающих металлических обломков и серых туч каирского неба. Эрик узнал его лицо, юноша почти не изменился со дня их первой встречи. «— Я твой… Я здесь ради семьи.» Оборванная фраза не зацепила, затерялась за банальным ответом. Будь Эрик в лучшем психологическом состоянии, обратил бы внимание, сложил пазл сразу, и, возможно, история пошла бы по совсем другому пути. Но в этом посреди шума сражений и разрушений раздался пронзительный крик. Эрик обернулся, ища глазами источник звука, скрытый среди обломков и дыма. И нашёл: фигурка с серебряной макушкой, припавшая к земле, а рядом — Апокалипсис, сжимающий горло Рейвен. Всё последующее произошло за считанные секунды: Питер вскинул голову, окаменевший песок, сковавший его лодыжку пошёл трещинами и рассыпался, освободив ногу, юноша резко развернулся, и в следующее мгновение Мистик отлетела на безопасное расстояние в несколько метров, а темно-серое пятно беспокойно зарябило в попытке вырваться из цепкой хватки Божества и неожиданно исчезло в вихре твердого колючего песка. Знакомое предчувствие чего-то тревожного царапнуло Эрику грудину. И вот, поднятая недолгим сражением пыль осела. — Нет! — голос Рейвен надломился. Мистик жадно глотала воздух, пыталась подняться на ноги, добраться до мальчишки-спасителя, который неподвижно лежал на земле. Ослабшая, отрезанная от любой подмоги, она была готова атаковать врага, руководствуясь не стратегией и пока еще не жаждой мести, а одним лишь желанием — защитить. Незначительное движение Апокалипсиса пальцами, и женщина попадает в ту же ловушку, что и Питер до этого, теперь уже её ноги увязли в затвердевшем песке. Божество, несущее смерть, тяжелыми шагами приближалось к ней, но Рейвен не уводила взгляд, гордо продолжала смотреть прямо, готовая встретить свой конец. Неожиданно расстояние в несколько оставшихся метров озарила вспышка, наэлектризовавшая воздух, в небе раздался гром, за ним — грохот металлических балок, ограждающих Мистик от нападения. Эрик Леншерр и Ороро Монро не встретились взглядами, не увидели в лице друг друга ужас осознания совершенной ошибки, но почувствовали уверенность, убедились в правильности принятого сейчас решения. Два Всадника Апокалипсиса обратили свой лик к людям, дали старому миру шанс, не смогли позволить уничтожить то лучшее, что в нём есть: смелость, благородство, доблесть, единство, сердечность, живые примеры которых прямо сейчас боролись друг за друга, за слабых, за любимых, за родных. Они воспарили в небесах искрами надежды для группы героев. Холодный блеск обрушенного потока стали, ослепляющий всполох молний, завершающим актом боя стала вспышка огня, принявшая форму птицы возрождения. Это была победа. До первого осознания. Его волосы, чуть опаленные огнем силы Феникса, продолжали бликовать на солнце, занимая глаз, словно стараясь отвлечь от ужасной картины. Теперь Эрик вблизи увидел причину душераздирающего крика: правая нога была сломана, кости раздроблены, смещены под жуткими углами, рука — вывернута. В уме не укладывалось, как с такими травмами парень смог не только остаться в сознании, но и отбить Рейвен. Команда боязно полукругом обступила тело, лежащее на пропитавшемся кровью нагретом песке. Отрицательное мотание головой со стороны Хэнка, пытавшегося нащупать пульс, окончательно похоронило надежду на чудо. Это пиррова победа. Не было никаких счастливых возгласов, прославляющих их триумф, только гнетущее молчание в боевом самолете. Спасение миллиардов жизней — блеклое достижение, когда один из товарищей возвращается домой не за лавровыми ветвями, а траурным венком. На шее Мистик проявились черно-лиловые пятна гематом, которых она периодически невесомо касалась пальцами, молча смотря в пол. Леншерр не знал, что в поднятом на него взгляде заставило его тогда вздрогнуть. — Мне нужно сказать тебе нечто важное, Эрик, — хрипло, но твердо и уверенно произнесла Рейвен. А в следующее мгновенье круг замкнулся. Он лишился семьи. Снова. — Я-… — Не надо. Я хотела получить ответ на определенный вопрос. Этого достаточно, — Магда качает головой, абсолютно не желая слышать детали или, еще хуже, подобие утешения. — Мы встречались однажды. Ты знаешь? — Ты и я? Да, в курсе. Женщина хмыкнула, но приподнятый уголок губ дрогнул. Она сжала зубы, чтобы сдержать настоящие чувства, Эрик знает. Язвительная интонация и напускная холодность скрывают обливающееся кровью сердце. Леншерр ценил эту черту, она позволяла им понимать друг друга без лишних разговоров, ведь он сам такой же. К его немалому удивлению, Магда продолжила: — Догадалась. Он тогда стал задавать подозрительно много вопросов, оправдывая их любопытством после просмотра новостей. Потом во всём признался. Был в восторге и ужасе от своей выходки. «То есть тот тип с металлом из рассказов это он? А он — это мой… Ты с самим Магнето… Воу!», — Магда хрипло смеется, трет глаза и переносицу пальцами, видя перед глазами сцену диалога, которую воспроизвела. — Ты рассказывала ему обо мне? — До этого без имен, без обозначений, — женщина пожимает плечами, обнимая себя руками в попытке защититься от налетевшего порыва ветра. — Мне нужно было что-то сказать испуганному ребенку, который неожиданно поседел и стал сдирать колени и локти от резких неконтролируемых перемещений почти каждый день. Убедить, что этому можно научиться, что он такой не один. Не один. Стоило ли того знакомство с другими мутантами? Мальчик, не знающий своего отца, передавшего ему Х-ген, и вынужденный уживаться с незнакомой стихией, бушующей внутри, без подсказок. Как он с этим справлялся? При каких обстоятельствах проявились его силы? Был ли это страх, гнев, тревога? Как бы его обучал Эрик? Мысли о прошлом, которое могло бы быть, затягивают, порождая чувство причастности к несуществующему сценарию жизни. Какое бы имя он выбрал своему сыну? Согласился бы на вариант Магды? Почему она назвала их ребенка именно Питер? Вопросы множатся, хочется спросить, узнать больше. Но Леншерр молчит. — Я считаю правильным то, о чем попрошу тебя сейчас, Эрик, — Магда впервые за все время разговора поворачивает к собеседнику свое лицо. — Возможно, ты и не собирался, но не приходи сюда больше. — Считаешь, что я виновен в его смерти, не имею на это права? Магда стоит перед ним, осыпанная золотом закатных лучей. Волнистые пряди, подсвеченные солнцем, отливают латунным блеском. Она изменилась, но так же красива, как и годы назад. Искра женского очарования никогда не горела в ней так, чтобы затмить блеск внутреннего стержня, и со временем это нашло отражение в её внешних чертах: саркастичный изгиб губ, уверенный взгляд, прямые брови, четкие линии скул. Его жена была мягче, нежнее, ласковее. Дети, столь похожие на своих матерей и оттого такие разно-схожие: кроткая, чуткая и мечтательная Нина; шебутной, болтливый и бесстрашный Питер, с их улыбками до ямочек и бездонными темными глазами. Глазами, смотревшими на него с надеждой перед гибелью в чудовищных обстоятельствах, которые так или иначе происходили по его вине. — Нет, — её черты смягчаются, хоть и остаются искажены печалью. — Он мог бы стать тебе сыном, возможно, при других обстоятельствах. Ты бы восхищался его мутацией, привык к постоянному мельтешению и быстрому говору, узнал обо всех совершенных им пакостях и проказах, фыркал в ответ на саркастичные замечания. Может быть, он бы тебе понравился. Но этого не произошло. Питер — мой ребенок, для тебя — ребенок знакомой женщины. Чужой тебе человек. Я не хочу и не позволю сделать его еще одним призраком трагичных событий твоей жизни. Думаю, в ней достаточно потерь по-настоящему важных тебе людей. «Чужой» звучит как треск хрупкой наледи, морозит грудь и отдает холодом в кончики пальцев. Но Эрик не смеет возразить, не позволяет даже крупице несогласия промелькнуть в чертах лица и лишь понимающе кивает, принимая к сведению озвученную просьбу. Шею согревает дуновение легкого ветерка, приобретающего форму ладони, отпечатка прошлого на затылке, на мгновение мужчине кажется, что он слышит тихий смешок. Нет, не может чужим быть юноша, чью искреннюю улыбку он увидел спустя годы заключения, благодаря которому смог вдохнуть свежий воздух, будучи на свободе, получить шанс на другую жизнь. Который, как выяснилось, искал его, желая рассказать о себе, пусть этого и не сделал по неизвестной причине. Незнакомый, но никак не чужой. — Я бы хотел, чтобы ты рассказала о нём. Хотел бы знать. Магда кивает. — Я хотела бы рассказать о нём, но ты и сам понимаешь, почему этого не случилось. Питер хотел, чтобы ты знал. И ты знаешь, теперь. Они молча стоят на расстоянии двух шагов: она — слева, он — справа, между ними — их ребенок, который больше не повзрослеет. В небе рассеиваются румяно-персиковые облака, которые подгоняет ветер. Он бесцельно несется по тропинкам и дорогам, иногда мягко, иногда грубо срывая лепестки цветов и листья, кружит с ними перед носом встреченных на пути людей; резким порывом уносит шляпы, развеивает шарфы и подолы платьев, юбок; раскручивает детские ветрячки и раскачивает китайские колокольчики у дверей магазинов, таким задорным образом передавая «Привет!» и зазывая присоединиться к своему непрерывному приключению; приносит ароматы из других мест и иного времени, чем пробуждает давние воспоминания, заставляя сердце екнуть от ностальгической мысли; напевает колыбельную, пробиваясь в оконные щели домов; поправляет спадающую на заплаканное лицо прядь, обвевает теплом подрагивающие женские плечи, свистом отдается в ушах, заглушая жуткие мысли; уносит с собой все пропитанные горечью и нежностью слова. Возможно, ветер донесет их до адресата и даже будет милостив передать его ответ.
