Пурпурные лозы

Доктор скрежещет пером над работой. Так его теперь звали. Дотторе, Доктор, а иногда просто господин. Спинка стула прогибается под весом взвалившегося на него мужчины. Дерево скрипит. Действительно, стоит лишь на секунду прерватся от письма, как до сознания доходит, что вокруг ничего больше не происходит. Вернее, если и происходит, то все звуки прерываются и замертво падают, не долетая до комнаты Доктора. Воздух тяжёлый, душный. Даже чирканье пера об пергамент в него будто и не просачивается, оставаясь лишь на задворках черепной коробки. Эхом отбиваясь от стенок и пронзая мозг вновь и вновь, постепенно стихая. Доктор устал. Доктор не спал третьи сутки. Голова была забита переписью старых отчётов об Элиазаре... которые своим весом задавили воспоминание о запрете на тишину. Ведь когда в пространстве воцаряется одинокое молчание... Приходит она. Из темноты фиолетовой дымкой выплывает силуэт. Плавно, грациозно, элегантно. Идеально. Дым плавно вырисовывает контур фигуры. Чёткий в целом, но плывущий в деталях. Избегающий огня. На переферии сознания слышится плавный стук каблуков. Которого больше нет. Но память удачно подтолкнула к тому, что звук этот когда-то был. И появлялся достаточно часто, чтобы выучить его наизусть. Начало шага с левой ноги. Медленно, но стойко и уверенно. Три шага и перенос баланса на правую ногу, левая отведена в сторону. Ему не нужно видеть, чтобы знать. Тихий вздох и цоканье языком не стали для него новостью. – Тц-тц-тц, никакой заботы ни обо мне, ни о себе. Знаешь как я устаю напоминать тебе, как важен сон? – произнесенно тихо и мягко. Доктор слышит это не впервые. Доктору нет смысла даже поворачиватся к ней, чтобы предугадать выражение лица. Но шею всё равно пробивает дрожжь, сменяя озноб на жар. – Опять твои милые исследования? Может, хоть сегодня поделишься, что ты там изучаешь? – чужие руки фривольно скрещиваются у него в районе ключицы, заходя со спинки стула. Волосы закрывают собой весь обзор левого глаза, беспардонно окутывая половину лица. Шею же обволакивает горячее дыхание. Желваки заходили ходуном, до хруста скрежетая зубами. Спина вытянулась как натянутая струна, а пальцы впились в подлокотники кресла до побеления костяшек. Грудная клетка не вздымается. Самовольная асфиксия лишь сильнее туманит рассудок. Что угодно, лишь бы не пасть под блаженным ароматом дикой розы Доктор не удостоил её даже взглядом – Хм, снова игнорируешь? – голова её качнулась, а глаза уже самолично искали внимания в отражении алого кварца. Ни один мускул не дрогнул на лице Доктора, пока он продолжал смотреть в темноту кабинета. – Вот значит как... – укол разочарования, как и всегда, бил сильнее всего. Почти заставляя Доктора посмотреть. Тишина снова заполонила кабинет. Но он знал, что ненадолго. – И как много ты готов ещё отдать ради исследований? Всё? – клубы дыма завихрялись всё сильнее. Доктор чувствовал, как светлый пурпур постепенно переходил в оттенки немо взирающей Бездны. – Жертва во имя прогресса... так ты говоришь? – голос всё такой же сладкий, теперь разъедал слух как щёлочь. – А, может, это жертва во имя отвержения твоей человечности? – дым не может хватать, не может заставлять посмотреть на себя. Но Доктор сдался. Доктор позволил себе поднять взгляд. Позволил себе вспомнить, как ощущались бы сейчас женские руки на лице, до побеления сжимавшие скулы. – Ведь таков твой идеальный человек, – Доктор впервые ощутил прилив ужаса, морозом расползшийся по спине. Разрез глаз, форма черепа – всё было идеальной копией его памяти. – "Лишь позабывший о сострадательной породе – проклятии данном Небесами – сможет приблизится на высоту эгоизма Богов, там их и низвергнув." – губы шептали в гипнотичном трансе. Сладкие шипы обвились вокруг горла. Воспалённый разум боялся отпускать образ, даровавший каплю отравленной нежности Секунды слабости не хватило, чтобы дать поглотить себя полностью. – Уйди. – сухо прошептал Доктор. Ногти лишь сильнее впились в плоть, и после... отступили. На прощание была подаренна лишь очередная, до ужаса похожая на настоящую, приторно-сладкая улыбка и блеснувшие в последний раз из-под ресниц изумруды. Доктор выждал несколько секунд, прежде чем без сил упасть спиной на спинку стула. Пальцы тёрли переносицу, а глаза искали покой, будучи закрытыми. Спустя ещё минуту мужчина лениво мазнул взглядом по рабочему столу. Среди отчётов и кучи-другой ещё более бессмысленных бумаг нашлось имя "Панталоне". В голове сразу всплыл образ трубки, которую "коллега" почти не выпускал изо рта. Будь Доктор более слабым и обычным человеком, то, определённо, предпочёл бы сейчас затянутся до гланд и не выдыхать, пока темнота пеленой не накроет взгляд. И затягиватся бы он также предпочёл до того момента, пока не упадёт в беспамятстве на месте. Но Доктор был человеком, в первую очередь, разума. Ему было чуждо потребление чего бы то ни было, для заглушки собственных мыслей. На против же, он предпочитал запрягать мысли работой до той степени, что объект смятений просто пропадал из фокуса внимания. Да и сам "объект смятений" почти всегда распутывался сам собой. Железный рационализм и неподкупная логика помогали ему во всех невзгодах жизни: Вмятин на коже после чужих ногтей не осталось. Дыму физически неоткуда было взятся в полном бумаги кабинете, и исчезнуть в никуда в комнате без окон. Только в этот раз... что-то было не так. Образ не отступал ни через год, ни через два, ни через десять. Лозы плотными тисками сжимали разум. Не желая ни позабыться спустя время, ни увянуть под напором логических доводов и фактов. Сумасшествие, пурпурное сумасшествие лишь крепло и цвело с каждым годом. Доктор лишь научился мирится и уживаться с ним. Называть сие сумасшествие Элизабетт Минчи он отказался ещё много лет назад. Глаза снова поползли к отчёту. Заполнить голову работой до отвала лишним не будет. Взгляд мазнул по строчкам отчёта. Сухой аналитический язык всегда помогал ненужным размышлениям выветрится из головы. Помогал, ровно до одного слова. "Зандик." Его так больше не звали. Мужчина жирно перечеркнул имя возле строки об авторстве отчёта. Прошлое: Академия, неопытность и неумелость – это слабость. Перевернув страницу, он продолжил отрывисто зачёркивать слово, как назло маячившее каждые пять абзацев. За тем именем всегда следовало отвержение и простая человеческая глупость. Передовые идеи и люди всегда были отвергаемы. Мужчина продолжил маниакально выслеживать злополучное слово, с каждым разом оставляя всё больше и больше чернильных пятен после себя. Быль должна сгореть. Лишь за отпущением следует новое начало. Слова путались перед глазами. Любой завиток напоминабщий букву "з" не ускользал от его внимания. Хаос паргамента вокруг возвышался всё выше, так и норовя обрушится на голову. Последним, кто его так назвал, был констатирующий приговор о его изгнании. Последним, кто его так назвала, была она, истекающая кровью у него на руках. Лишь когда слева от него угрожающе пошатнулась чернильница, мужчина остановился, замечая за собой, что тяжело и прерывисто дышит. Наконец, он обратил внимание на чёрные, от бессмысленного израсходования письменного материала, руки. Обратил внимание на дрожащие пальцы. Мужчина глубоко вздохнул. Теперь его звали Дотторе, Доктор, господин. Так что пора бы принятся за выполнение своей работы.