Элизабет

Любой союз двух людей порождает какой-то продукт. Это могут быть связи, личные отношения, выгода для одной или двух сторон или самая обычная пустота, которая, по своей философской и всеобъемлющей сути одновременно является «чем-то» и «ничем» одновременно. В случае союза мужчины и женщины середины тысяча девятисотых, вероятнее всего, продуктом станет ребёнок, и даже не один, если нетерпеливый джентльмен или изнеженная госпожа изволят вкушать визгливые голоса своих очаровательных детишек по всему дому. К огромному сожалению, не все считают детей очаровательными. Именно такого мнения придерживалась и молодая мать нашей Элизабет — трагично прекрасная леди, что позволила себе завести небольшой роман во время своего пребывания в Лондоне, который, впрочем, перерос в вполне себе крупные неприятности. После девяти месяцев кошмарного и мучительного ожидания, на свет появилась здоровая девочка. Крошка-Элизабет была вынесена из родильного зала в маленькой соломенной корзинке. Первую и последнюю заботу в жизни несчастного дитя, малышке оказала старая горничная, закутав младенца в тёплую шаль из козьего пуха. Колючая и мягкая, тёплая, но неприятная шаль стала для Элизабет единственным в жизни материнским объятием. Холодным утром, корзинку с грузом чужой безответственности незаметно передали в приют, вместе с тремя шиллингами, что являлось донельзя высокой ценой за содержание маленькой сиротки. Женский приют Святого Панкраса располагался на Хэмпстед-роуд. Он являлся заведением вполне престижным и приличным, так как принимал под своё крыло несчастных и обездоленных девочек с целью воспитания и помощи. Заведение пользовалось особенным расположением у благородных дам, было ими любимо и щедро спонсировано, ибо считалось, что именно «Святой Панкрас» выпускает «Достойных представительниц английского общества». Конечно, об умопомрачительно успешном браке или высоком титуле мечтать не следовало, но служанки, компаньонки, горничные, няни и гувернантки из воспитанниц получались отменные. Как говорится: «Знак качества присутствует». Что могло быть более любимо широкой публикой с широкими карманами, чем милые девочки в белых накрахмаленных рубашечках и аккуратных бурых сарафанах? Все причёсанные, вымытые, стройно стоящие и, непременно смотрящие в пол. На уродливые колготки из шерсти и не-совсем-в-пору башмачки предпочитали закрывать глаза. На всех ведь не запасёшься. И вообще, скажите что не дырявое! Ну потёртое немного, зато кушаете хорошо и спите даже не на полу. Вообще, повсеместные «даже» и «зато» употреблялись сёстрами-воспитательницами почти повсеместно. Эти заветные «зато» и «даже» были ключом к абсолютному оправданию чего бы то ни было. Например, юная мисс, изволит заметить, что её кровать имеет тонкий матрац — зато он у неё есть и даже чистый! Спадают уродливо-колючие шерстяные колготки? Они даже не ношенные (Ведь меньше двух хозяек на одну пару колготок за «ношенное» не считается). Чёрствый хлеб? Милостивая госпожа! Зато вы имеете честь иметь корочку к каждому приёму пищи, и эта корочка даже не погрызанная! Короче говоря, будущие мисс Кросби (А именно такую фамилию брала каждая из девочек «Святого Панкраса») жили свою лучшую, пусть и достаточно суровую, жизнь. Именовали каждую из сироток соответственно, по-церковному. Так, чаще всего, воспитанницам давали имя Габриэлла, Элеонора, Даниэла, Диодора или Элиза. Но старались особо не повторяться, во избежание конфузов. К огромному сожалению, красочной фантазией воспитательницы не обладали, поэтому сама Элизабет знала двух старших девочек с именами Элиза и Лиззи и трёх младших, которых звали Лизбет, Лиза и Элизе (Не путать с Элизой, которая старше). Общий распорядок дня включал в себя ранний подъём, умывание (С приведением туалета в порядок), утреннюю молитву, занятия фундаментальными (Но не противоречащими религиозным принципам) предметами с перерывом на обед, потом вновь шли занятия и полдник, после которого девочкам наконец выделялось свободное время до ужина, вечерней молитвы и отбоя. Каждая из девочек «Святого Панкраса» жила так с трёх до семнадцати лет, почти у каждой формировался особый режим, который считался наиболее «подходящим» и «приличным» для работающей при благородной семье леди. Элизабет не стала исключением. Ныне, семнадцатилетняя воспитанница собирала волосы в гладко вычесанный пучок. Чёткими движениями сильных пальцев, она убирала тёмные пряди от лица к затылку, чтобы закрутить их в модной нынче манере. Для кого-нибудь помладше, то посчиталось бы ужасной фривольностью, но Элизабет была выпускницей, молодой девушкой, что вот-вот покинет родные стены. Замечание, она, так уж и быть, сможет пережить. Но не подумайте! Моя милая голубка была весьма, весьма порядочной мисс! Несмотря на её «Непокорную» (Как неоднократно замечали воспитательницы, тихо перешёптываясь) внешность, мисс Кросби чётко следовала установленными приютом правилами. В её чёрных выразительных глазах и сильных бровях читалась чёрствость, принципиальность. Без жёсткости — её Элизабет не любила. Наверное, она не смогла бы вырасти другой на палисаднике, именуемым приютом. Несмотря на то, что этот самый палисадник стоял «вроде как» у дома и «вроде как» имел заботливых хозяек, он по-прежнему находился на улице, окропляемый дождём, снегом и грязью. Цветы оттуда были слишком простенькими, чтобы стоять в дорогой вазе, но всё же не считались простой травой возле проезжей части, хоть их и разделял всего лишь забор. Симпатичный и белый, с множеством острых пик. Элизабет смирилась с тем, что её судьба — красиво стоять на палисаднике украшая чужой дом, в котором стоит дорогая ваза с букетом из благородных цветов. И если уж сравнивать людей с цветами, то она была бы Настурцией —цветком борьбы и победы. Выпускница гордо сделала шаг из комнаты старших воспитанниц. Время приближалось к полднику, но она не была на занятиях. Элизабет недавно окончила курс и должна была покинуть родной дом в ближайшую неделю. Свои заключительные семь дней в качестве девочки «Святого Панкраса» та проводила, преимущественно, за ничегонеделанием. Отсутствие занятий, которые, как оказалось, составляли большую часть дня, чувствовалось странно, отдавало пустотой и ощущением неуютной незавершённости. Двояко. Элизабет двигалась по родным коридорам, в которых прошла вся её жизнь. Здесь она злилась и плакала, смеялась и радовалась, горевала по ушедшим подругам и выбирала себе фаворитку из старших девочек. Ровно такой же, к слову, сейчас была и она. Уродливый бурый сарафан прилегал к телу как вторая кожа. Уже совсем скоро он сменится на приличную, хоть и не дорогую, одежду. Будущая гувернантка приобрела её благодаря сумме, отправленной Графиней Рутланд. Это было единоразовое отчисление наперёд, на нужды будущей работницы благородного дома. Госпожа Рутланд считалась уважаемой дамой в высших кругах Лондона. В свои сорок три, она была вдовой с приличным имуществом и была, как скромно выражались некоторые особы, сама себе на уме. Её «Самасебестость» могла проявляться в грубоватой форме, но даже так, никогда не заходила за общепризнанные рамки. Некоторые списали её со счетов из-за возраста, некоторые из-за статуса вдовы, поэтому жёстких возмущений по поводу её поведения не изъявляли, по крайней мере, публично и в непроверенных кругах. Никому не было дела ни до её курительной трубки, ни до странных замашек, по типу «Я возьму и приму в гувернантки внуку безродную девицу». Злые языки всезнающей общественности оставались без действия, покуда карманы вдовы Рутланд были набиты золотом, ассигнациями и драгоценными бумагами. Элизабет восхищалась этой женщиной. Она считала её истинным проявлением современной эмансипе1. Было приятно получить письмо в вычурном конверте из рук воспитательницы, вскрыть сургуч с фамильной печатью и получить приглашение, до одури приятно, до онемения в пальцах. Тому, безусловно, поспособствовал кровавый труд, но всё равно! Трудились многие, а попала к графине именно Элизабет. Порядка двух дней (Если не больше), мисс охала над пригласительным письмом, подобно влюблённой нимфе над посланием своего любовника. Об отказе не шло и речи, поэтому к заветному конверту сразу прилагались деньги. Девушка наконец дошла до пункта своего назначения. Она нетерпеливо постучала и тут же юркнула за дверь с инициалами «ЭК», не ожидая ответа.