Сталь и Пепел

«Когда ты никому не нужен,

даже взгляд может изменить маршрут»

— неизвестный источник.

      Торонто. Вторник. 14:23.

      Высокий мужчина в форме ведет перед собой подростка лет семнадцати. Его руки, обожженные сигаретами, скручены за спиной, хлипкие запястья стиснуты тугими наручниками, голова по приказу опущена в пол. Ни капли стыда в тусклых голубых глазах, горящих огнем дерзкой решимости. Парень не вырывается, не срывает голос, не размахивает конечностями, но смирения в его жестах и поведении не наблюдается и подавно — брошенные острым на язык юношей колкости в сторону прибывшего на место преступления офицера только отягощают будущий приговор.       Офицеры полиции заходят в участок, один из сидящих без дела мужчин прибивается к ним, его голос звучит слегка приглушенно на фоне суматохи участковых дел, словно из-за этого задержанный станет хуже слышать:       — Опять этот? Как его... — Мужчина морщит веснушчатый лоб. — Шепард?       Офицер, подталкивающий худощавого парня вперед, цинично улыбается и кивает. Это был не первый раз, когда Шепарда задерживают прямиком на месте преступления. Однако сейчас парень конкретно провинился, и только Бог спас его, что он все еще не достиг совершеннолетия: подросток стоял с пистолетом, угрожая пожилой женщине и требуя от нее все деньги, которые та только могла бы найти в своей сумке. К счастью или сожалению, прохожие успели вызвать полицию. Подросток слишком долго возился со старухой, офицеры успели прибыть на назначенное место и скрутить наглого малолетнего преступника. Снова. Во все прошлые разы было мелкое хулиганство — незначительная кража, граффити в неположенных местах, но сейчас...       — Эй! Смотри, куда прешь, малец! — язвит неизвестный высокий мужчина, чьи широкие плечи занимают добрую часть обзора. Шепард нехотя поднимает голову, морщась от яркого света из-под капюшона толстовки.       — Смотри где стоишь, черный, — отвечает Шепард, корчась от напускного отвращения, глядя в лицо напыщенному незнакомцу. Тот задерживает на нем долгий изучающий взгляд, задумчиво оценивая парня с нетренированных ног до скрытой тканью головы, пока Шепард, наконец, не отворачивается в другую сторону.       Подросток недовольно сплевывает на грязный пол участка, а затем чувствует, как сильный пинок под зад от ведущего его офицера полиции заставляет ускорить ход. Менты всегда нежные, слова им не скажи сразу кичатся значком, размахивая перед лицом блестящей медалькой, словно цирковые обезьяны. Тем более этот неизвестный темнокожий мужчина, обвешанный всякими значками и ленточками, явно был не из полиции — слишком уж торжественная громоздкая форма для обыкновенных второсортных органов власти.       Потом все как обычно — биометрия, отпечатки пальцев, проверка происхождения (даже спустя годы после войны Первого Контакта люди все еще остались ксенофобами, придирчиво относясь к происхождению людей, хотя на то практически нет обоснований), освидетельствование... Шепард уже проходил эти процедуры, и он готов клясться, что ненавидит их всей душой.       Затем — предварительное заключение на двое суток. Закидывают в тесную комнату с дряблым матрасом, закрывая в этом "центре содержания", будто бы это хотя бы что-то изменит, словно перекроит заложенные основы морали и сформировавшиеся мнения. Шепард лениво плюхается на койку, подтягивая ноги к груди и изучая взглядом привычный расклад: небольшое окно, сквозь которое лениво пробиваются мартовские лучи холодного солнца, что-то вроде ржавой раковины, торчащей из стены, а напротив всего этого — железная дверь с небольшой щелью чуть выше середины. Люди никогда не отделаются от консервативных взглядов, игнорируя инновации инопланетян.       Шепард беззвучно вздыхает, почти тоскливо. В этот раз он не контролировал свои действия. Ребята из банды взяли на «слабо», с потехой глядя на то, как руки Шепарда подрагивали, сжимая ручку пистолета, когда он тыкал дулом в эту несчастную бабульку. Пистолет дрожал в его руках — он даже не проверил, был ли тот на предохранителе. Будь выстрел — точно пришлось бы отматывать срок в каком-нибудь исправительном центре, или что-то вроде того.       Чертова уличная жизнь доведет его до сырой земли, Шепард уверен. Эти придурки вряд ли ценили его хотя бы когда-нибудь по-настоящему, лишь пользовались его наигранной смелостью и положением сироты, которого родители не застукают при первой же взятой сигарете и открытой бутылке пива. Он был скотом, которого вечно отправляли на убой делать грязную работу, а что мог сделать Шепард? Это были его единственные друзья, там была единственная девушка, которая привлекала его — разве он мог опозориться перед ней?       Нет, конечно не мог.       И именно поэтому он сейчас здесь в ожидании суда, пока они, небось, веселятся в очередном баре и с улыбкой на лице вспоминают, как подъехала машина ментов, куда в скором времени запихали и Шепарда. Как они все еще могут считаться друзьями?       Мысли не доходят до предела возможного. Слышится громкий стук, когда дверь с тихим скрипом открывается. Внутрь заходит мужчина, загораживая своей фигурой яркий свет из коридора, на которую Шепарду даже не хочется смотреть — скорее всего, очередной надоедливый социальный работник, который начнет зачитывать лекцию о том, как плохо вести преступную жизнь и на какую дорожку нужно сворачивать. Ему уже плевать на все это, если честно.       — Эй, парень, — зовет грубоватый мужской голос, и Шепард недовольно морщится. Где-то он уже слышал это сегодня.       Подросток поднимает голову. Капюшон медленно сползает с его головы, а глаза неодобрительно расширяются — тот самый мужчина, который предъявил Шепарду о его неаккуратности ходьбы и получил в ответ язвительное оскорбление по поводу своего цвета кожи? Видимо, он недостаточно наслушался хамства и всей душой желает услышать другие интересные эпитеты, который сможет придумать мозг семнадцатилетнего преступника.       — Чего вам? — ворчливо спрашивает Шепард, и его глаза невольно опускаются на форму мужчины, которую он видел только в голографических рекламах.       Теперь он может рассмотреть ее детально, в полной красе и крупным планом, потому что все навешанные на китель награды так и кричат: «Ну же, посмотри на меня!». Пестрые ленточки, с золотым отливом медали с различными гравировками, а на груди такой знакомый знак, прославленный не только на всю Землю, но теперь и Галактику, — символ Альянса. Люди, вошедшие в эти ряды, очень сильно уважаются обществом. И сам Шепард, нехотя, сдерживает вздох восхищения.       — Зашел поговорить. На вас, молодежь, плохо действуют методы психологов и прочего дерьма, — мужчина закрывает за собой дверь, выпрямляя спину и смотря на Шепарда как бы свысока, но без горделивого презрения. — Дэвид Андерсон, штаб-лейтенант Альянса.       Мужчина протягивает руку Шепарду для рукопожатия. Подросток, колеблясь, недоверчиво смотрит на Андерсона — странный он человек, раз решил попробовать вправить мозги случайному подростку, имея такое высокое звание и добрую кучу миротворных дел за плечами. Несмотря на предрассудки, Шепард аккуратно пожимает руку мужчины в ответ. Кончики пальцев покалывает от невраждебного контакта, даже как-то приятно и благоговейно — он пожал руку настоящему члену Альянса.       — Знаешь, в ответ обычно говорят свое имя.       Андерсон не злится, но его взгляд требует ответа. Его выражение лица серьезное и непреклонное, но Шепард как-то нервно выдает в ответ:       — Шепард. Джон Шепард.       — Приятно познакомиться, Джон Шепард, — на губах Андерсона на считанное мгновение появляется едва заметная ухмылка, сразу скрывающаяся за вуалью армейской выправки. — Итак, за что ты здесь?       Шепард мнется. Он совершил преступление, которое не входит в рамки «мелкого хулиганства» впервые в своей жизни, а теперь его допрашивает сам лейтенант из Альянса — разве это может быть обычным совпадением? Может, власти подозревают его в чем-то более опасном и значимом? Рассекретили их преступную банду? Нашли контрабанду в доме Оливера, их совершеннолетнего главы, который все снова свалил на Шепарда?       Мысли пожирают с головой, пока Андерсон, недовольно прокашлявшись, не привлекает внимание к себе. Шепард виновато поднимает чистейшие голубые глаза на мужчину, но в глубине его зрачков не читается страх, наоборот — ярая решимость доказать свою невиновность и непричастность, но он попросту не станет этого делать. Не будет подводить свою группировку, как сделал бы каждый из их членства.       — За... мг, — слова словно застревают в горле, но, сделав глубокий вдох, Шепард, все же, выпрямляется и уверенно смотрит на лейтенанта. — Угрожал пожилой женщине пистолетом и вымогал деньги. Кто-то из прохожих успел вызвать полицию и меня скрутили на месте.       Андерсон разочарованно хмурит густые брови, его и без того невыразительные губы поджимаются в тонкую полоску, взгляд тяжелеет. Он сжимает руки в кулаки за спиной, вскидывая подбородок выше и оценивая наглого беспринципного юношу, осмелившегося рассказать о своем непозволительном поступке, глядя прямиком в глаза лейтенанта с холодом и неповиновением. Между ними повисает горькое молчание, отзывающееся острым узлом где-то в печенках. Но Шепард не отводит взгляд.       — Смело, — отстраненно говорит Андерсон спустя полминуты молчания. — И неимоверно глупо. В твоем случае это синонимы.       Андерсон подходит ближе, а внутри Шепарда все сжимается в один огромный пульсирующий комок нервов и страха, который он ни за что ему не покажет, словно слабый мальчишка, ломающийся под строгим взглядом взрослого человека. Парень не дергается, не сжимается и не отползает к стенке, он лишь следит взглядом за чужими глазами и молча бросает вызов: «Ну же, отчитай меня».       — Не пытайся играть в героя, — продолжает лейтенант, его тон холоден, подобно ледяной оружейной стали, а каждое слово сравнимо с вылетом пули из дымящегося ствола. — Либо ты разрушаешь, либо защищаешь. Третьего не дано. И если ты выберешь первое, то эта жизнь рано или поздно сожрет тебя, разберет по щепкам. Таких слабых людей, как ты, она всегда наказывает. Показывает место. Слабость граничит с напускной самоотверженностью, парень. Я бы тебе не завидовал.       Сказав это и окинув взглядом Шепарда с негласным осуждением, Андерсон разворачивается к выходу. Взгляд Шепарда остается прикован к одной точке, где недавно были глубокие серые глаза лейтенанта, словно в дурном гипнозе, приколотившем его к этому несчастному тончайшему матрасу. В ушах гулом раздается звук закрывающейся двери и топот удаляющихся шагов, уступая место лишь громким ударам сердца в сжимающейся груди.       Слабых, как ты.       Слабых?       «Пустой темный двор. Где-то вдалеке лает бездомная собака.       — Да он самый слабый из нас, — сплевывает на землю мальчишка в кепке набекрень, засовывая руки в карманы. — Посмотри на него. Я конечно понимаю, что родной мамки нет, но чтобы так позорно?       Толпа разражается смехом, подростки толкают друг друга в бока, кивая головами на стоящего перед ними мальчика, попросившегося в их банду совершенно случайным образом — пытался сбежать от "опекуна", которого ему назначили судом в совсем раннем возрасте, и наткнулся на неприветливых подростков, подначивающих его на гадкое хулиганство.       — Я не слабый, — цедит Шепард сквозь сжатые зубы. — Дайте мне любое поручение, я сделаю.       Парни переглядываются. Их смешки оседают где-то глубоко в детском сознании Шепарда, формируя ячейку неслабого, желающего доказать свою силу путем указаний от молодых несформированных преступников.       — Окей, слабый, — смеется самый высокий из них. Новая кличка, придуманная на ходу. — Сейчас придумаем».       Пролетевшие мимо двое суток, суд с государственным адвокатом, условное освобождение из-за отсутствия телесных повреждений — все это неважно. Чертовски неважно.       Важно то, как отчаянно Шепард старался найти глазами того самого мужчину — того, что подошел к нему тогда. Он уже уходит из участка до следующего своего преступления и не собирается покидать город ближайшие несколько лет, а тот мужчина — лейтенант Альянса, вряд ли он осядет в Торонто на долгие месяца, ожидая появления того хамского ребенка, нагло сверлившего его стальным взглядом. Взор цепляется за каждого темнокожего мужчину, за каждого человека, чья форма отличалась от обычной полицейской, и, наконец, находит. Вот он, лейтенант Андерсон, стоит около стойки регистрации и увлеченно беседует о чем-то, не замечая проходящего мимо подростка, жизнь которого поменялась из-за пары фраз с клишированным смыслом.       Шепард, смотря на сопровождающего его полицейского, кивает ему, отходя чуть поодаль — мужчина понимает его, оставаясь на месте и дожидаясь возвращения подростка, не спуская с него пристальных глаз.       — Извините? — зовет Шепард, подходя к Андерсону со спины. Тот поворачивается. Голос Шепарда, обычно нарочито грубый, звучал по-детски сдавленно. — Вы работаете на хороших?       Шепард застывает. Эта фраза звучит слишком глупо, слишком по-детски и предательски отчаянно, словно он хватается за последнюю ускользающую возможность выбраться из своей несчастной уличной жизни.       Вопреки ожиданиям, Андерсон не смеется над ним. Он не удивляется, только слабо улыбается, и в его темных серых глазах словно отображается одна единственная фраза — «Я так и знал». Лейтенант сдержанно кивает, а уголок его губ предательски дергается от напрашивающейся победной ухмылки.       — На хороших, — отвечает он. Солнечные лучи мягко скользят по его нашивке Альянса, и Шепард впервые замечает — уже наступила весна.       Андерсон молча достает из кармана визитку, протягивая ее Шепарду. На ней печать Альянса, четкая и блестящая, красота которой сотрется спустя год ношения в дырявом кармане куртки. Впервые за долгие годы ему было стыдно за свои грязные пальцы.       Он выбрал защищать.