Бессердечный

      В то утро солнце сияло особенно ярко, будто кто-то забыл приглушить небесный реостат и теперь всё вокруг плавилось в избытке света. Он пробился сквозь стекло и полупрозрачные шторы, оставил на веках тёплое, едва ощутимое прикосновение. Те нетерпеливо дрогнули, приоткрылись, и затуманенные карие глаза повели усталым взглядом по округе. От вида колеблющихся, точно в мареве, белых стен и теряющих каждую секунду очертания объектов в голове вдруг загудело, а к горлу подкатила тошнота.       Ичиро хотел было сесть на кровати, чтобы быстрее сообразить, что делать дальше, но то малейшее движение, на которое хватило сил, отдалось резкой болью в плечах и острой пульсацией в голове, из-за чего сразу пришлось откинуться обратно. С губ невольно сорвалось мычание, а пальцы, на удивление непослушные, сжали простыню. Она была ярко-белая, как и стены, почти слепящая в утреннем свете, да настолько, что Ичиро поморщился. Прождав без движения несколько минут, он медленно обвёл взглядом пространство ещё раз. Кажется, боль отрезвила разум и тело, воззвав к на минуту утерянному навыку анализировать округу.       Первое, о чём подумал Морияма, так это о постельном белье. Мало что можно было сказать о взаимодействии Ичиро со светлыми оттенками — а уж тем более с белым цветом — в выборе предметов быта и одежды, а если быть точным — ничего. Принципиальность во всём не дала бы ему хоть на секунду усомниться во вкусах, и даже потеряйся Ичиро во времени и пространстве, всё равно бы знал, что столь стерильный и холодный цвет он бы в жизни не выбрал.       Гул в голове мало-помалу рассеялся, словно его и не бывало, и в наступившей тишине Ичиро уловил тихий равномерный звук. Голова повернулась в сторону его источника, и взгляд наткнулся на монитор жизненных показателей, мерцающий разноцветными линиями и цифрами, значения которых были известны, видимо, одному только Богу. В углу стояла инвалидная коляска, блестела металлическими спицами колёс — явно совершенно новенькая и далеко не из дешёвых.       Одно стало предельно ясно: каким-то образом Ичиро загремел в больницу. И от этого осознания совсем не легче.       Ичиро нахмурился в попытках вспомнить, что он делал такого в предыдущие дни и о чём, а главное, с кем договаривался. Ведь недоброжелателей у его семьи куда больше, чем тех, кто видел в Морияма союзников. Покалечить наследника — плёвое дело, если он ходит без охраны.       Ичиро отказался от охраны, как только ему стукнуло двадцать один. Аргументом послужило то, что он достаточно взрослый, чтобы за ним не таскались няньки в лице взрослых широкоплечих мужиков. Но, чтобы не лишать людей работы, он попросил отца приставить охранников к Рико. Младшему навредить ещё проще, чем старшему: пока он ещё подросток, который ринется делать что угодно, лишь бы доказать собственные ценность или правоту, — такого слишком легко взять на слабо и выманить.       Далось решение в свою пользу Ичиро не сразу. Уже к семнадцати он осознал, что не соответствует требованиям идеального наследника компании отца и если ему уже хочется вкусить свободы, которую он имеет шанс получить только через какое-то время, то нужно постараться как следует. И он действительно постарался: отлично отучился в школе, затем в университете на факультете, который ему выбрал отец, выполнял все требования семьи, не перечил, вёл себя прилично, освоил искусство вести переговоры и в первый же раз не ударил в грязь лицом. Ичиро буквально был соткан из достижений в глазах Кенго и Тэцудзи, не взбирался, а взлетал по лестнице успеха. И в награду ему, конечно же, даровали прошенную свободу действий.       Теперь неизвестно, к чему же эта самая свобода действий привела. Попытки восстановить цепочку событий закончились очередными прострелами в голове, из-за которых Ичиро снова замычал, сжав челюсти до скрипа зубов. Что с ним могло приключиться, Ичиро даже не догадывался, но приходил к мысли, что явно что-то серьёзное, раз он совсем ничего не помнил: ни отправной точки, ни в чьей компании он был, ни даже что делал перед этим и чем завтракал. Будто кто-то оборвал протянутую нить к текущему моменту острым лезвием, лишив воспоминаний.       Это всё заставляло Ичиро чувствовать себя уязвимым, что неисправно вело напрямую к медленно подступающему гневу. Он даст о себе знать совсем скоро, в самый непредвиденный момент, как это обычно бывает, но пока только накапливался. Ведь как он, Ичиро Морияма, мог застрять в столь дурацкой ситуации? Что сказал бы отец? Должно быть, догадывался Ичиро, Кенго снёс бы ему голову с плеч, заикнись он о том, во что вляпался. Тогда к Ичиро приставят толпу охранников и прикажут им следить за наследником с глазу на глаз.       А впрочем, раз Ичиро здесь, Кенго уже обо всём давно знает. И то, что Ичиро жив, говорит лишь о скрытых отцовских милосердии и, возможно, какой-никакой любви.       Мысли то об отце, то о брате и дяде всё больше заполняли голову Ичиро. Он будто надеялся, что рано или поздно одна из них приведёт к тому, что он таки нащупает конец нитки и размотает клубок, образовавшийся в голове неизвестным ему образом. Главное, думалось Ичиро, чтобы там не было пустоты.       Но пока ощущалась только она, тянущаяся глушащей тишиной на любой поставленный вопрос. Подобно пустыне, пустота не давала желаемого источника воды — ответов, и, как порывистый ветер, подталкивала к самым большим неожиданностям, на которые разум только был способен. Ичиро вдруг вообразил, что что-то произошло со всеми членами семьи. Ведь будь всё в порядке, они бы уже ворвались в палату и заставили Ичиро усомниться в своей адекватности и ценности. Дядя всячески контролировал всё связанное с инцидентами в жизнях племянников, да так, что все узнавали свежие новости в течение пары минут, а отец никогда не упускал шанса высказать всё, что думает.       И всё же никто не пришёл. Будь Ичиро в худшем состоянии, мог бы списать тишину на запрет на посещения. Однако чувствовал Морияма себя не так уж и плохо, чтобы к нему не пускали. Он вроде не при смерти, у него не поражён мозг, а тело не нуждается в покое. Если семья где-то в коридоре и ждёт Ичиро, ему следует выйти к ним. А ещё ему как никогда хочется домой, чтобы не терпеть больничные стены и едкий запах лекарств.       С трудом, превозмогая боль, Ичиро поднимается на локтях и бросает взгляд на ноги, накрытые простынёй. Стоит переставить их на пол, и он сможет постепенно двинуться к выходу. Если всё же встать не получится, Ичиро сумеет доползти до двери.       Но ноги, как бы он ни старался, не слушались, не сдвигались ни на миллиметр, когда он прилагал к этому усилия.       И вдруг Ичиро с ужасом осознал, что совсем не чувствует тела ниже пояса. В этот момент открылась дверь. Всего на долю секунды из коридора донёсся гомон голосов, звонок на телефон где-то вдалеке и звук катящихся колёсиков, но какофония резко прервалась, стоило вошедшему вновь закрыть за собой дверь.       Ичиро поднял на парня в тёмно-синей форме испуганный взгляд. Должно быть, это так сильно взволновало медбрата, что он тут же переменился в лице: лучезарная улыбка перекосилась, затем сползла, а глаза округлились.       — Вы в порядке? — первое, что спросил медбрат. Несмотря на явное беспокойство, голос его звучал мягко и успокаивающе, будто он говорил с кем-то близким. Ичиро показалось это странным, но ещё странней было необъяснимое, взявшееся из ниоткуда ощущение, будто бы он где-то уже то ли слышал, то ли видел этого парня.       На первый взгляд ничего выдающегося: тёмно-каштановые волосы, взявшиеся крупной волной, смуглая кожа, карие глаза. Такого, как он, довольно легко подцепить где угодно и ещё проще, проведя время вместе, забыть на следующий день. Ичиро имел таких десяток, и все они смешались в один неясный образ, что даже имена уже и не вспомнить.       — Как я могу быть в порядке?! — вырвалось резко и с претензией. — Нормально это когда дома. Как видите, я не дома, а значит, ни черта не в порядке.       Вопрос медбрата показался Ичиро излишне глупым и даже несколько беспардонным, чтобы отвечать на него вежливо. Однако омрачённое печалью выражение лица незнакомца отчего-то вызвало у Ичиро чувство вины, неприятно защемившее сердце и осевшее грузом в груди. Почти переступая через себя, Ичиро мгновенно решил поправить положение:       — Извините. Просто не люблю больницы.       Оправдание было столь же нелепым, сколь и вопрос, и всё же это заставило медбрата повеселеть на глазах.       — Ничего. Я тоже, — подойдя к прикроватной тумбочке, он качнул головой, выглянул из-под спавшей на глаза чёлки, и солнечный луч лизнул порозовевшую щеку. Затем медбрат придвинул стоявший в стороне стул и сел спиной к окну.       — Начальству только не говорите: такое мало кого обрадует.       — Договорились.       Находись они при других обстоятельствах, Ичиро бы одарил его самой притягательной из улыбок, которые припасал для случайных, но крайне приятных знакомых, эдаких пассажиров в жизни, которые сходили через одну остановку и навсегда покидали его, оставляя после себя быстро ускользающий, почти не запоминающийся шлейф о коротком страстном столкновении тел. Ведь всё-таки в этом безымянном молодом медбрате, несмотря на простоту внешности, было что-то особенное, за что взгляд цеплялся. Должно быть, дело было в мягком изгибе губ или искрящихся эмоциями глазах, а возможно, в исчезающем под воротом созвездии родинок на шее — Ичиро не понимал и гадать не собирался.       — Как Вас зовут? — начал было он со всей серьёзностью, будто этого секундного веселья и странных мыслей и вовсе не существовало.       — Николас, — имя с лёгкостью сорвалось с губ медбрата и эхом зазвучало в голове Ичиро. Николас... Что-то очень знакомое, думалось Ичиро. Где же он мог слышать это имя? Наверное, оно просто одно из тех, что на слуху, или принадлежало тому, кого Ичиро предсказуемо забыл.       — Отлично, Николас, у меня есть проблема, — в глазах медбрата не отразилось ни капли удивления — только лишь внимательный взгляд держался на лице очередного пациента, от которого Ичиро невольно поёжился. — Кажется, я частично парализован. Будьте добры сказать, что происходит.       — Пока не паникуйте, ладно? Вы только пришли в сознание. Это уже хороший знак. Как правило, после просьбы не паниковать человек только сильнее начинает нервничать. И Ичиро, как бы он по жизни ни храбрился, не оказался исключением из правил: он нахмурился, скривил губы и метнул пробирающий до дрожи взгляд на Николаса.       — Нет, Вы, кажется, не совсем поняли. Я не могу ногами двинуть, вообще не чувствую ничего ниже пояса. Это временно? Пройдёт же?       Ичиро не может быть прикованным к постели. У него слишком много дел, планов, обязанностей. Только каких, он совсем не помнит. На краю сознания маячит понимание о важности собственной персоны, о том, сколько возложено на плечи Ичиро и почему он не может оставить прежнюю, лишённую больничных стен жизнь. Однако большего не дано.       — Слушайте, я, к сожалению, не врач, так что не могу Вам всё объяснить. Но Вы в стабильном состоянии и находились всё это время под наблюдением. Всё, что нужно, мы делаем, а дальше будет видно. Врач подойдёт позже, хорошо?       Вдруг внутри, где-то в груди, образовался горячий ком, из-за которого ещё вот-вот — и Ичиро выпрыгнет из-под простыни и как вдарит этому медбрату, что ещё неизвестно, кому понадобится врач. Однако ноги всё так же лежали прямо и совсем не поддавались.       — Так и Вы меня послушайте, — продолжил напирать Ичиро, — как я могу не паниковать, не имея должных объяснений? Как Вы себе это представляете? Я к тому же вообще ничего не помню. Может, Вы мне хоть это объясните?       — Такое бывает иногда. У мозга свои фокусы, вот он иногда и берёт паузы, чтобы собрать всё по кусочкам.       Николас, одетый в униформу медбрата, совсем не был похож на работника больницы. Речь его звучала слишком просто и не была обременена терминами, а поведение казалось слишком открытым, как для тех, кто большую часть дня проводит с больными, часто не имеющих даже шанса на лучшие прогнозы. Возможно, строил догадки Ичиро, Николас проходил в этой больнице практику, однако студенты наверняка знали гораздо больше этого работничка, да и вряд ли влиятельная семья Ичиро действительно позволила бы приставить к наследнику компании какого-то дилетанта.       Сколько Ичиро так смотрел в одну точку, неизвестно. Что делал в это время Николас, он тоже не зафиксировал: чем больше думал о ситуации, в которую попал, тем меньше замечал происходящее вокруг. В какой-то момент мир даже немного поплыл, замылившись и раздвоившись, и на голову и плечи накатила прежняя тяжесть, какая бывает обычно перед сном.       Из вихря мыслей, уносящего Ичиро всё дальше от реальности, его вырвала всего одна фраза, кинутая с беззлобной насмешкой:       — Не моргай так часто, а то с азбукой Морзе можно спутать.       Ичиро готов был поклясться: он это где-то уже слышал. Голос и интонация идеально сочетались с самой сутью слов, и разум Ичиро, который не понимал, откуда взялось столь странное ощущение, заметался в поисках ответа.       Ичиро хотел было позвать Николаса обратно и попросить повторить фразу, чтобы убедиться, услышал ли он всё правильно, но тот быстро выскользнул за дверь, видимо, чтобы привести врача. Всех, с кем Ичиро когда-либо проводил ночь, он скоропостижно покидал, а теперь покинули его — и от этого на душе стало гадко.       Долго мучиться не пришлось, ведь вскоре Николас вернулся в сопровождении мужчины средних лет. Несмотря на довольно молодое лицо, на голове врача проступили седые волосы, а во взгляде читалась усталость. Тот быстро опросил Ичиро, что-то себе записал и скоропостижно удалился, не дав Ичиро шанса задать хоть один вопрос.       Тяжело вздохнув, Морияма снова посмотрел на Николаса. Тот будто бы выполнял действия автоматически: накрыл пледом больничную инвалидную коляску и подошёл к нему ровным шагом. Затем улыбнулся, весьма дружелюбно. что вызвало у Ичиро очередной приступ раздражения. «И с чего бы это?» — удивлялся Ичиро мысленно, ничего ведь такого не произошло.       — Итак, сейчас у нас завтрак, значит, я отвезу тебя вместо приёма, — сообщил Николас.       Когда медбрат убрал простыню, Ичиро принялся более внимательно осматривать ноги, будто пытался передать с помощью мозга сигналы, чтоб привести в движение хотя бы пальцы, но безуспешно. Он разочарованно лёг обратно и закрыл руками лицо. Николас же чему-то усмехнулся:       — Иногда очень сложно поверить в то, что происходит, не так ли, мистер Морияма?       «Мистер Морияма» — эхом отскочило в голове Ичиро, вызвав неприятное дежавю, словно где-то в закромах памяти что-то рьяно пыталось всплыть на поверхность, напомнить о себе. Но он решил проигнорировать это ощущение: наверное, после всего мозг пытался просто-напросто "прийти в себя".       Николас помог Ичиро пересесть в коляску. Удобнее устроив пациента, он медленно покатил его к выходу, а потом — в столовую.       В столовой стоял шум. Здесь было много пациентов, возле которых ошивались врачи и медперсонал низкого ранга. Кто-то помогал, кто-то завтракал, кто-то словно случайно забрёл сюда и сидел с безучастным видом.       — Сегодня у нас рис на воде, чёрный чай и бутерброд с сыром, — Николас, всё так же улыбаясь, подкатил Ичиро к столу и двинулся забрать порции для них обоих. Вернулся он спустя пять минут. Кажется, этот маленький промежуток времени отныне считался самым лучшим в жизни Ичиро. — Вот. Ещё горячее, будьте осторожны.       Ичиро с негодованием посмотрел на завтрак. Такое он даже в детском саду не ел, а тут так скудно и невкусно всё выглядело, что у него вконец пропал аппетит. И тем не менее, для приличия взяв ложку, начал мешать липкую, жидковатую кашу.       — Вы этим питаетесь каждый день? — с отвращением поинтересовался Ичиро. Николас в то же время молча уплетал завтрак. Услышав вопрос, он замер с ложкой во рту и непонимающе посмотрел на пациента.       — Ну да. Это полезно и питательно. Диетическая больничная еда. Не будет тут шикарных обедов, как в ресторанах.       Закатив глаза, Ичиро совершил несчастную попытку притронуться к безвкусному рису, а потом всё же решил, что чая и бутерброда с тонким слайсом сыра будет достаточно. Остаток завтрака он следил за медбратом, который, периодически причмокивая, смёл всё, что было на подносе.       — После завтрака у Вас запланирован массаж, — после того как Николас сдал грязную посуду, он снова медленно покатил коляску по коридору.       — Сколько это займет времени? — с былым раздражением спросил Ичиро.       Николас всё так же беззаботно ответил ему:       — Столько, сколько потребуется. Врач решает.       Сначала массаж, реабилитационная физкультура, обед, а потом тихий час, который Ичиро провёл в раздумьях. Следом ужин, после которого он засел в палате. Николас куда-то уходил, чтобы узнать завтрашний график, а потом снова вернулся к Ичиро и с порога заговорил:       — На завтра у нас примерно такой же график, но массаж уже будет после обеда. А пока у нас есть время погулять по территории больницы. Снаружи сад, Вам понравится. Да и свежий воздух будет полезным перед сном, — предложил Николас, выглянув в окно.       Ичиро лишь тяжело вздохнул и откинулся на спинку коляски.       — Я не против. Главное, чтобы время быстро прошло. Мне просто безумно всё это надоело.       Изо рта Мориямы за день выливалось одно лишь недовольство, а Николас по-прежнему улыбался и пытался его подбодрить. Но это ещё больше раздражало Ичиро. Само существование Николаса раздражало больше всего.       Услышав одобрение насчёт прогулки, Николас не стал терять время зря и вывез Ичиро в коридор. Некоторые пациенты уже готовились ко сну, другие, подобно Ичиро, в хорошую погоду решили подышать свежим воздухом, из-за чего наполовину опустевшая больница показалась заброшенной.       Оказавшись снаружи, Ичиро сделал глубокий вдох, благодаря которому почувствовал себя чуточку свободнее.       Территория больницы находилась рядом с морем. Большая её часть была озеленена и больше походила на парк с лесистым участком — оттуда доносилось пение птиц. Другая же напоминала сад, поросший чудными цветами. Сотрудники реабилитационного центра явно старались для пациентов.       Солнце исчезало за горизонтом, и небо окрашивалось в оттенки огненного оранжевого и нежно-розового. Казалось, оно не просто сгорало, а делало это в самый последний раз, прежде чем окончательно потухнуть.       Николас медленно катил коляску по ровной дорожке, прибитой пылью, чтобы Ичиро мог всё осмотреть, и сам же неосознанно оглядывался. Для Ичиро, который любил лишь дорогое по меркам зелёных бумажек, округа не представила никакого интереса. Он думал, что будет делать, когда вернётся к обычной жизни, с кем встретится и даже о том, с кем проведёт жаркую ночь, до чего скатится его душа, к каким грязным фантазиям, которые Ичиро рванёт воплощать в жизнь, как только его выпишут.       — О чём думаете, мистер Морияма? — внезапно поинтересовался Николас. Заметив скуку на чужом лице, он добавил: — Вы, наверное, привыкли к роскоши, и простые вещи Вас совсем не трогают.       Ичиро вздрогнул, услышав это: откуда Николас знает такие подробности его жизни? Неужели уже успели пустить слухи?       Ичиро повернул голову в сторону Николаса и окинул его взглядом.       — Нет, просто это не так интересно. Даже этот цветок, — он указал ладонью на белую лилию рядом с дорогой, — его можно посадить множество раз, и он вырастет. Какой смысл на него глазеть?       Николас лишь кивнул и посмотрел на остальные цветы. Пусть для других, таких, как Ичиро, это просто цветок, но для Николаса каждый из них был особенным, уникальным.       — Иногда нужно видеть красоту в простоте, мистер Морияма. Только это делает нас счастливыми долгое время, а не деньги, которые вызывают эйфорию на короткое время, — с этими словами Николас направился с пациентом в сторону больницы.       Ичиро вновь задумался. Слова эти будто были не новы, казалось, кто-то точно их до этого момента произносил. Должно быть, он знал кого-то с подобным образом мышления. Но когда Ичиро напряг голову, та только разболелась.       Уже в палате Николас помог Ичиро удобнее лечь и, дав нужные лекарства, отметился на табличке рядом с кроватью, что день завершён.       Поймав взгляд Ичиро, он в последний раз улыбнулся:       — Ну всё, до завтра. Спокойной ночи.       Николас вышел за дверь. В тихой палате прозвучали три щелчка, говорящих о том, что медбрат закрыл дверь на все три оборота.

***

      Ичиро проснулся с мыслью, что ещё немного — и он точно выйдет отсюда, чего бы ему это ни стоило. В коляске или без — выйдет.       В надежде на улучшение, даже минимальное, Ичиро попытался двинуть ногой, сконцентрировавшись на ней взглядом, но желаемого результата это не принесло. Тут же бросив эту идею, он откинулся на подушку и уставился в потолок, позволив мыслям об очередном скучном дне заполнить голову. Было почти мучительно осознавать, что освобождение потребует особых усилий.       Зная, что скоро придёт медбрат, Ичиро аккуратно сел на койке, удерживая корпус на прямых руках, упирающихся в жёсткую поверхность, — так унизительная пересадка в кресло закончится быстрее.       И вот дверь открывается. Что странно, она оказалась совсем не запертой, хотя Ичиро отчётливо помнит, как Николас закрыл на её все три оборота: звук щелчка был настолько оглушающим в этой пустой палате, что после он звучал удаляющимся эхом в ушах. Николас быстро преодолел расстояние и принялся осматривать пациента.       — Вы в порядке? — спросил Николас, но Ичиро будто завис, всё думая о двери. — Мистер Морияма, Вы в порядке? — повторил он громче.       Ичиро вздрогнул и поднял взгляд на медбрата. Окончательно отогнав мысли, он отвернулся.       — Да. В полном, — отозвался Ичиро. Через секунду он всё же решил спросить: — Вы вчера разве не закрывали дверь?       Николас непонимающе посмотрел на него, а потом, взяв плед, начал подготавливать коляску.       — Нет. Я впервые у Вас. Кстати, можете обращаться ко мне по имени. Меня зовут Николас.       Ичиро едва ли помнил, как прошёл день, за исключением мелких моментов. Будто кто-то невольно размывал воспоминания о совсем недавних событиях, но периодически отвлекался и пропускал некоторые участки. Так в голове отложились рассказы медбрата о планах на день, странные фразы, от которых Ичиро то раздражался, то замирал. Он был уверен: вчера было нечто подобное.       И не ошибся.       Сначала казалось, что всё это розыгрыш, что Николас столь нелепым методом пытался рассмешить и поддержать хмурого пациента. Несколько раз Ичиро пытался подловить Николаса на откровенной глупой лжи, но тот лишь округлял глаза, точно Морияма слетел с катушек и нуждался в немедленной помощи психиатра.       На третий день, когда Николас с большим аппетитом запихивал в себя рис на воде и ломтики чёрного хлеба с сыром, вопросы отпали сами собой. Ичиро понял, что один и тот же день повторяется с небольшими изменениями, которые он сам пытался привнести. Так он задавал Николасу вопросы, на которые тот отвечал уклончиво, а затем возвращал диалог в знакомое русло.       В то же время люди с каждым днём будто говорили всё громче. Их голоса сливались, и этот гомон мало-помалу начинал давить на уши. Только через некоторое время Ичиро заметил, что их рты остаются закрытыми, но голоса, никому не принадлежащие, продолжают твердить одно и тоже: «Ты виноват! Ты виноват! Ты виноват!»       Время шло, Ичиро становился всё растеряннее, а каждая следующая копия того же дня всё больше напоминала предыдущую. Николас продолжал заходить утром в палату и представляться, пересаживал Ичиро в коляску и озвучивал тот же распорядок дня и мысли. Единственное что, среди безумной атмосферы он единственный, кто оставался собой. Но и это у Ичиро совсем скоро отобрали: порой лицо Николаса искажалось странными натянутыми улыбками, необъяснимой злостью. И пока он молчал, голос в голове Ичиро обвинял его в чём-то.       Сначала гримасы появлялись всего на долю секунды и исчезали, стоило только моргнуть. Ичиро списал всё на полученные травмы и старался не обращать внимания. Однако в какой-то момент случаи искажения заметно участились, что заставляло Ичиро внутренне выть от отчаяния: не столько пугал беспричинный и резкий оскал Николаса, сколько безжизненность в его глазах. Каждое утро Ичиро молился, чтоб хоть этот день прошёл без аномалий. Он уже не просил о достойном досуге или пище, о тишине и покое, о возвращении домой. Единственное, чего Ичиро по-настоящему желал, чтобы окружение перестало его пугать и чтобы реальность, подобно морской волне, подхватила и выплюнула его из водоворота повторяющихся событий на берег. Даже если посадка не обещала быть мягкой, Ичиро готов был стерпеть.       — У Вас сухая кожа? — однажды поинтересовался Николас.       Ичиро непонимающе посмотрел на руки, а потом ими же потрогал открытые участки кожи. И правда, кожа будто трескалась, подобно земле при засухе.       — Не знаю, — насилу выдавил он и прикрыл глаза.       Ичиро думал, что на следующий день всё это исчезнет, как исчезала запертая дверь и воспоминания Николаса. Но в этих циклах он непрестанно двигался дальше: воспоминания о предыдущих днях укреплялись, а кожа всё больше и больше иссушалась, тело худело, что через некоторое время можно было пересчитать рёбра. Но самое странное и страшное случилось позже, когда через образовавшиеся в теле трещины пробились первые цветы, нежные и хрупкие, запятнанные кровью.       Сколько раз Ичиро проживал один и тот же день, он даже не догадывался. Остановился на двадцать третьем разе, а дальше утомился и бросил эту затею. Он бы никогда не позволил себе пустить ситуацию на самотёк, махнуть рукой со словами «меньше знаешь — крепче спишь», но эта стала исключением в его биографии.       Только тело Ичиро менялось: цветы постепенно расцветали где им заблагорассудится, но больше всего на груди, и как будто распирали лёгкие. Ичиро просыпался в холодном поту и крови, чувствуя себя ещё хуже, чем при первом цикле, но Николас делал вид, будто совсем ничего не происходит.

***

      Непрекращающийся писк раздался в реанимационной палате. Множество врачей в панике прибежали спасти пациента после пересадки сердца. Ичиро Морияма лежал неподвижно, обмотанный разными трубками и проводами, совсем бледный и порядком исхудавший.       — Эпинефрин два миллиграмма! Готовьте дефибрилляторы! — кричал главный врач, немедленно приступая к массажу сердца.       Второй врач, проверив реакцию глаз, не теряя времени зря, принялся подготавливать лекарство.       Несмотря на то, что стрелки давно перевалили за полночь, врачи продолжали биться за жизнь пациента часами.

***

      Сон в ту ночь совсем не шёл. Если вечером температура в помещении больницы была ещё нормальной, то позже явно резко упала. Ичиро сильнее натягивал на себя простыню в надежде согреться и наконец-то уснуть, но это не давало желаемого результата. Ещё и всякие разные мысли лезли в голову, из-за чего Ичиро ощущал себя загнанным в угол. Последние пару дней представляли собой копии первого, когда он проснулся в палате. Те небольшие отличия, которые Ичиро сам пытался воссоздать, чтобы разорвать цикл и очнуться в новый день, рассыпались сразу же, подобно сухому песку в руках, и приводили к старому сценарию. Кто или что заставили Ичиро так страдать, неизвестно, а главное — в чём суть? Ведь если он был проклят и обречён на вечные скитания по замкнутому пространству на инвалидной коляске и ежеразовому знакомству с теми же людьми, то наверняка ему хотели что-то показать. Или же Ичиро просто-напросто сошёл с ума — даже этот вариант он не мог отрицать.       В голове одно за другим маячили силуэты местных пациентов, которых Ичиро повстречал за всё время пребывания здесь. Черты их смазывались или и вовсе отсутствовали, но страшно ему не было. Одно время Ичиро подозревал у себя прозопагнозию и даже успел навестить врача, и всё же диагноз не подтвердился. Все неважные люди, те, которых он считал пустым местом, оставались для него далёкими и нечёткими, несколько призрачными. Такое восприятие прежде не пугало его, чего не сказать о том, как хорошо он запомнил лицо медбрата. Ичиро мог с точностью рассказать, как лежали его волосы и где у него располагались родинки, как мило от улыбки морщился нос. Это было почти удивительно и в то же время абсолютно пугающе. Может, всё из-за того, что тот постоянно рядом?       Этого хватило, чтобы распахнуть глаза и уставиться в тёмный потолок. Свет, проникающий из-за окна рисовал на полу и стене серебряный прямоугольник. Но внимание Ичиро привлёк далеко не он, а приоткрытая дверь.       Что-то внутри оборвалось. Ичиро уверен: дверь была заперта, когда он ложился. Николас каждый день закрывал её и открывал уже наутро, заходя с привычным вопросом, в порядке ли Ичиро.       Возможно, кто-то заходил, но тогда Ичиро обязательно бы услышал. Ему ни на минуту не удалось уснуть, он только смог полежать с закрытыми глазами в абсолютной тишине, напрасно пытаясь расслабить сознание и отключиться.       В конечном счёте сама по себе дверь не могла открыться. Тогда Ичиро приходил к единственному выводу: он действительно сошёл с ума. Пока его тело почивало где-то в неподвижном состоянии, будучи лишённым разума, голова рисовала небывалые сцены, и эта — одна из них.       В любой другой ситуации Ичиро проявил бы себя как сын своего отца — боролся бы за свободу, добивался правды, искал виноватого, которого можно и нужно было проучить, и способ, как же покинуть этот замкнутый круг, постоянно возвращающий всех к старту. Однако эта версия Ичиро, зависящая от сильных рук медбрата и мельтешащих спицах в колёсах инвалидной коляски, не была готова к сопротивлению новой реальности: Ичиро не мог начать самостоятельно поиски зацепок. Всякий раз, когда он пользовался моментом и пытался улизнуть, чтобы таким образом изменить хронологию, скрыться за поворотом и поговорить с кем-то из других пациентов или посетителей, Николас тут же как-то замечал это, догонял, хватался за ручки кресла и разворачивал коляску в нужную сторону, и день шёл своим вкрай надоевшим чередом.       Ичиро много думал о Николасе. Особенно часто как о том, кто что-то скрывает, а значит, причастен. Столько раз Николас подставлял Ичиро этим своим следованием графику, подавал информацию с улыбкой, которая только злила. Ичиро едва сдерживался, чтобы не нагрубить. Может, всё было бы куда проще, расскажи Николас всё как есть: как Ичиро здесь оказался, какие прогнозы на самом деле, не интересовался ли кто им, а главное — почему всё его тело покрыто цветами. Медбрат или молчал, или мастерски уводил диалог в другое русло, а внешних изменений в Ичиро и вовсе не замечал, точно только одному Морияме всё это мерещилось.       Всякое отсутствие информации, по мнению Ичиро, приводило его к застреванию. Но почему это выгодно Николасу, оставалось только догадываться.       А возможно, он себе это придумал, и Николас — просто часть мира, запрограммированный робот, имеющий роль компаньона. Он только и делал, что возил Ичиро всюду и болтал всякие глупости из разу в раз. В словаре напротив его имени так легко и уместно было бы написать слово «раздражающий», и в то же время Ичиро этого не хотел. Почти уверовав в роботизированность Николаса, он даже испытал немного жалости, ведь пока сам Ичиро оставался заложником тела и ситуации, но осознавал происходящее, Ники вёл себя как игровой персонаж на постоянной основе. Должно быть, думалось Ичиро, это крайне мучительно — быть лишь частью чьей-то симуляции.       Желание остановить Ники подчиняться неведомой силе в последнее время отдавало нотками безумия: оно охватывало тело и заполняло голову Ичиро. Пальцы нетерпеливо подрагивали, из-за чего их приходилось до боли сжимать в кулак. Впервые Ичиро испытывал столь убийственную смесь эмоций: и раздражение, и злость, и подозрение, и в то же время сочувствие, коим его личность не славилась от самого момента рождения. Мысль одна за другой по цепочке возникали в голове и заставили Ичиро наконец-то перестать так сильно злиться на Ники. А может, дело было в усталости? Так или иначе Ичиро расстался с гневом и принял если не безысходность, так хотя бы медбрата со всей его активностью и назойливостью.       Всего на мгновение помещение залило белым светом. Длинные тени растянулись на стене, но уже в следующую минуту приняли прежнюю форму. Следом громыхнуло, будто вдалеке, и послышался шум. Ичиро приподнялся на локтях, чтобы выглянуть в окно, но не обнаружил там ни туч, ни первых капель, что должны были затарабанить по стеклу.              Однако шум не исчез. Он и периодические раскаты грома звучали далеко, словно Ичиро поместили в вакуум. Из груди невольно вырвался тяжёлый вздох: теперь уж точно не до сна. Тогда Ичиро от скуки прислушался к дождю. Капли явно опускались на что-то мягкое: когда они бьются о твёрдую поверхность, звук обычно звонкий или "тяжёлый". Эти же будто те исчезали в мягком ворсистом ковре. До чего же смешны фантазии! Наверное, так всегда, когда долго не сталкиваешься ни с чем новым. Личность всё же имеет свойство деградировать.       И всё же что-то было не так. Даже минуту было трудно просидеть с закрытыми глазами. В груди поднималась паника: вдруг Ичиро прямо сейчас пропускает что-то важное?       Стоило глазам открыться, как вдруг скрипнула дверь. Из небольшой щели в палату ворвался холодный ветер. Ичиро встрепенулся, вновь поднялся на локтях и с ужасом замер, приковав взгляд к противоположной части комнаты.       Шум стал чётче. Видимо, оттуда он и лился. Лишь одна мысль мелькнула в тот момент: «Но как это возможно?» Ясное дело, никак. Должно быть, это просто сон, просто очень реалистичный, значит, он всё равно скоро закончится.       Но когда комната вновь вспыхнула белым и раздался такой сильный раскат, что с потолка обвалилась штукатурка, Ичиро засомневался в правильности своей пассивной реакции.       Он вдруг засобирался: сбросил простыню, поднялся на прямых руках так быстро, будто к нему вернулись накопленные за все циклы силы. Только в последний момент, когда он готов был выбежать наружу, Ичиро вспомнил о недвижимых ногах, которые, как бы он ни старался, лежали мёртвым грузом, и инвалидной коляске. Она казалась ближе, чем была на самом деле, и вместе с тем недостижимо далёкой.       Стиснув зубы, Ичиро рывком дёрнулся вбок и как можно аккуратнее сполз на пол, упираясь в него ладонями. Плитка встретила кожу неприятно покалывающим холодом, но Ичиро не собирался останавливаться. Его лелеяла мысль, что могло быть всё хуже или уже когда-то было, но он отчего-то позабыл. Вероятно, сама причина его нахождения здесь была в разы пугающей, нежели последствия.       Он медленно переставлял руки и полз, волоча за собой тяжёлые ноги. Лоб покрылся потом, плечи заныли от перенапряжения. Но Ичиро упрямо продолжал, задыхаясь от приложенных усилий. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Он перехватил рукой подлокотник кресла, кожа соскользнула, и Ичиро чуть не грохнулся на пол. Отчаянно вцепившись пальцами, Морияма подтянулся, напрягая всё, что ещё отзывалось на сигналы мозга.       Даже тяжело осев в кресле, Ичиро не сразу понял, что смог. Сердце колотилось, как после бега. Бока жгло, под рёбрами — тупая боль. Он сгорбился, навис над собственными коленями, глядя на них с той же ненавистью, с какой, наверное, смотрел бы на предателей. Ноги оставались неподвижными и свисали, из-за чего пришлось их подтянуть на подставку.       Ичиро отдышался, насколько это позволили сжатые лёгкие и горький привкус тошноты во рту, затем обеими руками ухватился за ободья колёс. Движение далось с трудом: пальцы дрожали, плечи гудели от боли, а спина будто скручивалась от каждого рывка. Но Ичиро торопился. С каждой секундой в теле нарастал не страх… Нет, это было яростное, пульсирующее ощущение, как если бы за стенами кто-то ждал, и от скорости зависело всё.       Ичиро толкнул колёса вперёд резче, чем следовало. Коляска вздрогнула, тронулась. Левая рука не успела за правой, и он чуть не врезался в столик, ударился коленом. Шумный выдох — и снова вперёд.       Плитка под колёсами оказалась усеянной шлейфом окровавленных лепестков, вероятно, оборвавшимися, пока Ичиро полз. Только тогда он взглянул на тело и руки. На груди остались сочащиеся кровью раны, блестящей в полумраке, и несколько безжалостно раздавленных, прилипших к телу цветков. С руками произошла та же ситуация, а кровь запачкала подлокотники.       Подъехав к двери, Ичиро изо всей силы толкнул её. И моментально замер.       Перед ним не было коридора. Никаких блеклых ламп, белых стен, запаха антисептика. Вместо них перед Ичиро раскинулась широкая, поросшая тёмной, местами желтоватой травой местность. Над головой низко нависли свинцовые тучи, готовые вот-вот сорваться и придавить его.       Ичиро пришлось прикрыться поднятой в тот же миг рукой которая не спасла его от бушующей вовсю стихии. Дождь намочил одежду и волосы, ветер обдул тело, Ичиро аж пробрало до самых костей. Ему резко захотелось обратно, не в самую тёплую и комфортную, но всё же постель.       Вдалеке стоял могучий маяк, а там, где обрывался край земли, — человек. Его чёрный силуэт казался совсем крошечным и тонким на фоне режущей небо башни.       Ичиро прищурился и, убедившись, что у обрыва действительно кто-то есть, покатился. Колёса вязли в траве, земля под ними была мягкой, из-за чего дорога заняла больше времени и усилий, а руки быстро запачкались. В тот момент чистоплотность в тандеме с брезгливостью уступили интриге, без шансов на бой сложили оружие.       За десяток метров Ичиро узнал со спины человека. У обрыва стоял никто иной, как Николас. Взгляд его неотрывно был устремлён в тёмно-серое небо. Мокрые волосы тяжело спали и прилипли к щекам. Тёмно-синяя медицинская униформа облепила стройное тело, что не вздрагивало под порывами ветра.       Ичиро всё ждал, когда же Николас обернётся, но тот, должно быть, не услышал шорох травы. Поэтому Ичиро произнёс, перекрикивая всеобщий шум:       — Что ты здесь делаешь?       Николас кинул через плечо на Ичиро незаинтересованный взгляд, словно ждал его до того долго, что выдохся и на злость совсем не осталось сил.       Ичиро показалось это всё каким-то неправильным: этот парень точно бы засмеялся, увидь он богатенького заносчивого пациента с руками по локоть в земле.       — Какая тебе разница? — послышалось вместо десятка шуток, да с таким холодом, что похуже всякой промозглой погоды. Николас не повышал тона, из-за чего слова утопали в какофонии, и Ичиро едва уловил смысл.       — Простудишься же, и я из-за тебя. Разве ты не должен беспокоиться о пациентах?       — А ты? — на этих словах Ичиро оцепенел: уж не ожидал столь резкого перевода стрелок от Николаса. Ведь Николас, которого он знал, даже если произносил такое, всегда приправлял слова улыбкой. У этого же глаза блестели сталью. — Ты ни о ком не должен беспокоиться?       — Послушай, — начал растерявшийся Ичиро мягко, — давай вернёмся.       — Я хочу побыть один.       Губы Ичиро тут же искривились, а глаза презрительно сощурились.       — Перестань вести себя, как ребёнок. Пойдём внутрь.       Николас вдруг полностью развернулся к Ичиро. Свет молнии вдалеке расколол небо на две части и подсветил силуэт Ники. Только сейчас Ичиро различил среди шума шум волн.       — Какого хрена ты вообще лезешь не в своё дело?       И несмотря на то, что Николас никогда так не выражался, никогда не смотрел на Ичиро с такой яростью, это всё отчего-то казалось слишком знакомым и в то же время чужим. Будто где-то Ичиро уже слышал эти слова, но вложены они были уж точно не в уста Николаса. Когда их произносил именно он, звучало это искусственно, не по-настоящему, но Ичиро не находился с ответом.       Всё же симуляция дала сбой. Николас вышел из-под контроля. Это место было будто покинуто самим Богом и проклято, точно создатель наигрался и решил всё свернуть. Что будет дальше, неизвестно.       Ичиро пытается сделать глоток воздуха, но давится им. Ему хотелось сказать что-то едкое, но вышло только жалкое:       — Я сказал правду!       «Я сказал правду» — и чёрт его знает, почему именно это вырвалось, так легко соскользнуло с губ и долетело до Ники, который нахмурил брови.       — А мне твоя правда в глотке костью! Ты хочешь, чтобы я что? Расплакался? Обнял тебя? Назвал своим спасением?       — Я просто хотел быть рядом. Не как случайный человек в твоей жизни, как все эти...       Губы шевелились, и слова лились изо рта, но Ичиро был уверен: ровно так же, как ненависть не принадлежит Николасу, ему не принадлежит вся эта нежность.       — Да начхать мне, кем ты хотел быть. И без тебя тошно! — рявкнул Николас в ответ. — Ты вообще понимаешь, как ты на меня смотришь? Как будто я обязан тебе чем-то!       — Я смотрю так, потому что... — Ичиро пытается умолкнуть, потому что в голове крутится одно и то же. И эти два оставшихся слова, наполнивших его сердце ядом, зажгли внутри, что сдерживать их было слишком больно. — Люблю тебя.       — А я тебя ненавижу.       Горло Ичиро чем-то сдавливает, точно кто-то наступает массивным ботинком на него. Дыхание перекрывает, на глазах выступают слёзы. Они сливаются с дождём, но он их чувствует — мало того что печёт, как ещё и всхлип наружу просится.       Ичиро не плакал слишком давно — издержки воспитания, — что невольно запустившийся процесс теперь казался ему унизительным и претящим всей его сущности. Он зарыдал, как ребёнок, даже не понимая причин. И вместе с этим большим незнанием, сердце его так сильно болело, что хотелось взвыть. Взвыть не столько от боли, сколько от осознания этой нелюбви, которую он вдруг испытал против воли. Взвыть от слов, которые отчего-то задели что-то слишком глубоко спрятанное.       — Вот видишь, ты плачешь. Без меня тебе было бы явно лучше, — продолжал Николас.       На сей раз на губах его расцвела улыбка, но Ичиро не понял, что она выражала: окружающий мир размылся от слёз. Он только и произнёс: «Нет», затем повторил громче, но Ники, будто по команде шагнул назад.       — Нет! — ещё раз закричал Ичиро и бросился к обрыву, вытолкнув себя из коляски. Он пал наземь и, будто отчаяние придало ему сил, пополз к краю обрыва, пачкаясь в земле. Глянув вниз, Ичиро не обнаружил ничего, кроме бушующего моря, плещущего тёмно-синими волнами. Они и утянули тело Николаса на дно, поглотили целиком, не пообещав вернуть, чтобы Ичиро никогда до него не добрался.       — Ники, нет... — и откуда он знает это имя?       Руки впились в самый край, под ногти забилась грязь. Белая рубашка испачкалась, как и раны по телу, но Ичиро впервые в жизни было так сильно плевать. Он оплакивал смерть человека, которого никогда не ценил, абсолютно чужого и, казалось бы, вечно мешающего. И это странное ощущение так сильно впечатлило его, что он не мог перестать рыдать.       Где-то в плаче он потерял дыхание. Когда он захотел вздохнуть, наружу вырвался лишь кашель и посыпались лепестки. Они наверняка легли на волны и потонули вслед за Николасом, но этого уже никто не застал: мир вдруг потемнел, а затем его резко разорвало белизной, точно кто-то нацелил на Ичиро яркий прожектор и ударил током.

***

      Сознание возвращается медленно и мучительно. Пустота отступает — и вместо неё приходит паника.       В горле стоит что-то грубое, инородное. Ичиро пытается вдохнуть, но у него не выходит. Воздух не идёт по прежнему пути. Жёсткий пластиковый цилиндр уходит глубоко в дыхательные пути. Попытка пошевелиться тщетна, всё тело кажется чужим и очень тяжёлым, голова гудит, как после очень сильного удара.       Веки поднимаются с усилием, белый свет режет глаза. Ичиро моргает, вкладывая в это слишком много сил. Затем он пытается сфокусировать взгляд на плафонах под потолком — это было первое, что он заметил.       Слабое сознание подсказывает: это совсем не похоже на реабилитационный центр. Ичиро пытается кого-то позвать, но наружу выходит только удушливый хрип, и паника нарастает всё больше. Он дёргает плечом и тут же чувствует, как тянет катетер в вене, как натягивается провод и в углу замирает медицинский монитор с зелёной линией, начинающей плясать чуть быстрее.       Кто-то подходит сбоку, говорит громко, но будто сквозь толщу воды:       — Пациент очнулся!       Кто-то берёт Ичиро за руку. Касание какое-то резиновое, оттого неприятное. Затем проверяют зрачки, нажимает какую-то кнопку, и гул усиливается.       И вдруг — вспышка. Воспоминание. Маяк. Ичиро в кресле и парень, стоящий на краю.       Ичиро дёргается. Аппарат разражается писком, и кто-то рядом кричит:       — Вводим седативное!       За этими словами следует острая боль в вене. Холод разливается по телу, и глаза закрываются.

***

      Была ли эта реальность очередным циклом или новым витком страданий? Уж больно всё было слишком схоже: и врачи, их тихие перешёптывания и шаги рядом, и белая палата, и ощущение отчаяния и разбитости. Из явных расхождений — сильная боль в области груди и ног, которыми Ичиро всё же смог двинуть пусть и немного. Казалось, что вот-вот зайдёт медбрат и произнесёт до тошноты знакомое «Вы в порядке?» Но на сей раз дверь оказалась заперта, а за ней раздавались голоса. И, что удивительно, никто не напоминал Ичиро о какой-то вине. Казалось, кто-то тряхнул его так сильно, что все мысли разом покинули голову.       Только безумное чувство одиночества и ненужности терзало душу: никто так и не удосужился навестить Ичиро.       Аккуратно двинувшись назад, он принял полулежачее положение и посмотрел в окно. Там не было привычного пейзажа, но Ичиро отчаянно искал хоть что-то — малейшую деталь — знакомое и близкое сердцу.       Сердце...       Рука невольно потянулась к груди, чтобы почувствовать окровавленные стебли и лепестки, но единственное, что Ичиро нащупал, это длинную выпуклость — уродливый шрам, который, наверное, останется с ним навсегда. На лице промелькнула не то боль, не то разочарование, не то облегчение. Все эти чувства хлынули на него в один момент, но прошли довольно быстро и оставили лишь пустоту.       Из мыслей Ичиро вывело движение двери. Незнакомая женщина-врач (это он понял по белому халату) старалась войти в палату тихо, чтобы не нарушить покой пациента. Но когда она увидела, что Ичиро бодрствует, с виноватым видом прошлась к койке и опустилась на стул рядом.       — Добрый день, мистер Морияма. Вижу, Вы проснулись. Я Ваш психотерапевт, меня зовут Бетси Добсон. Можно просто Бетси. Нам нужно с Вами немного побеседовать. Это не займёт много времени. Всего пара вопросов, и я Вас отпущу.       Она замолчала и принялась перебирать папку с какими-то записями, пока Ичиро без всяких эмоций наблюдал за ней. Как бы между делом она поинтересовалась:       — Как Вы себя чувствуете?       На это Ичиро безразлично пожал плечами. Кажется, не существовало ни единой причины, что могла сподвигнуть его признаться, насколько же паршиво было на душе: это всё равно не остановило бы Бетси с этими её с расспросами.       — Итак, — она подняла взгляд и тепло улыбнулась, — расскажите, пожалуйста, Вы помните, что с Вами произошло, до того как Вы оказались здесь?       Ичиро прикрыл глаза и попытался вспомнить хоть что-то, но через пару минут пошатал головой. Бесплодные блуждания по уголкам памяти в поисках чёрт-те чего привели к болезненным прострелам висках, и он пожалел о том, что не прикинулся чертовски больным.       — Вы должны были встретиться с друзьями, чтобы что-то отпраздновать, — сказала Бетси, подглядев в записи. — Вы и другой человек воспользовались в тот день мотоциклом. Припоминаете?       Вмиг в палате будто резко закончился воздух. Ичиро, сам того не замечая, рвано задышал. В голове пронеслись все моменты, к которым мозг явно не хотел возвращаться. В голове запульсировало, по спине пробежался табун мурашек, оставив ощущение холода и липкости.       Ичиро задался одним-единственным вопросом: как он посмел всё это забыть?       Николас, чем-то впервые недовольный, "капризничал", мешая Ичиро готовиться ко встрече с друзьями. Они давно не виделись и планировали хорошенько так повеселиться.       Сам по себе Николас был весёлым и светлым парнем, лёгким на подъём, не то что Ичиро. Когда они впервые встретились в элитном ночном клубе, Хэммик тайком пробрался к Ичиро в вип-комнату, где они и переспали. Тогда он безответно влюбился и каждый раз стал искать повод для встречи. Николас точно не знал, что же такого было в этом загадочном японце с пронзительным взглядом, что всякий раз пробуждал в нём что-то животное и в то же время по-настоящему человеческое.       А Ичиро, в свою очередь, пришёл к выводу, что из всех вариантов Николас — самый лучший, особенно когда тот без причин и всякой выгоды готов был лечь под него почти в любое время дня и ночи.       Идиллия продлилась недолго и всплыли первые проблемы: Ичиро ждал от Николаса послушания, чтобы тот не прилипал и не пытался его изменить. На этой почве вылилось немало ссор, после которых Николас чувствовал себя максимально разбитым и даже униженным.       — Ичи... — в очередной раз пытался достучаться Николас, прилипая к Ичиро, который переодевался после долгих и нудных переговоров со спонсорами. — У меня нехорошее предчувствие. Может, не поедем? Останемся дома, вместе проведём время.       Ичиро вдруг оттолкнул Николаса и злобно посмотрел на него. В последнее время он много задумывался, почему они вообще начали встречаться. Серьёзный и рождённый в богатстве, золотой мальчик Ичиро Морияма и прилипучий флорист, вечно нудящий о цветах, открытый гей из консервативной семьи Николас Хэммик — они ведь как небо и земля. Их миры не должны были столкнуться ни при каких обстоятельствах, а если так уж и произошло, то стоило моментально разорвать контакт. Однако Ичиро, сам того не замечая, тянулся к Николасу. Что было в этом парне такого особенного, он не понимал. Знал только, что из всех секс-партнёров именно Николас идеально подходил ему.       Конечно, Николас хотел большего, чем быть просто тем, кто делит с Ичиро постель, но продолжал изо всех сил держаться за эту унизительную возможность быть рядом, потому что безумно любил. До того безумно и искренне, что готов был отдаться полностью и сгореть, точно мотылёк, летящий из последних сил к свету.       — Перестань вести себя, как ребёнок. Не хочешь, не иди. Я не заставляю, — холодно отозвался Ичиро, завязывая галстук. — И без тебя хорошо отдохну.       Николас вздрогнул. Сердце пропустило удар, но он сделал вид, что всё хорошо, и снова улыбнулся своей раздражающей улыбкой.       — Я просто беспокоюсь, — тихо оправдался Николас и опустил взгляд.       Это стало последней каплей. Ичиро повернулся к Николасу и со всей силы толкнул, испепеляя взглядом, в котором так и читалось, что именно Николас тот, из-за кого всё валится из рук, на ком лежат все грехи человечества.       — Ты надоел! Вечно лезешь не в своё дело! — закричал Ичиро, покрываясь багровыми пятнами, и двинулся в сторону Хэммика. — Что ты пристал ко мне? Кем ты себя вообще возомнил, Николас?! Давай-ка я напомню: ты — никто. Ты и твоё нытьё просто в печёнках сидят. Самому не противно? Я просто хочу понять, что тобой движет вообще? Почему ты думаешь, что имеешь право разговаривать со мной в таком тоне в моём же доме?       — Я не... — начал было Николас, но его тут же перебили:       — Заткнись.       — Но...       А затем Ичиро замахнулся.       Николас застыл, не понимая ничего, а затем медленно повернул голову и уставился на Ичиро широко распахнутыми в страхе глазами, в которых заблестели первые слёзы.       — Не пытайся меня разжалобить. От слёз твоих ещё больше тошнит, настолько, что хочется убить тебя.       Наконец, наступила тишина, нарушаемая лишь громким дыханием разъярённого Ичиро. Николас же стоял, опустив голову и подавляя рвущиеся наружу всхлипы. Кто знает, на что Ичиро ещё способен?       Отвернувшись от Николаса, он вернулся к подготовке.       — Вы правы, Мистер Морияма. Простите меня, — прошептал Николас, решая не продолжать ссору: всё же не этому его учила мать. Нужно быть терпеливым и понимающим.       Ничего не говоря, Ичиро направился к выходу, а Николас безмолвно последовал за ним. Снаружи их ждал блестящий чёрный Кавасаки с ярко-салатовыми вставками, который Ичиро не так давно получил на день рождения в подарок от семьи. Мысленно помолившись, Николас надел шлем и примостился сзади, неуверенно обвив руками торс Ичиро. В нос ударило резковатым парфюмом, и эта маленькая деталь заставила Николаса впервые за день улыбнуться: Ичиро пользовался его подарком.       Дождь то прекращался ненадолго, то вновь пускался — и так весь день. А солнце всё никак не могло выглянуть из-за почти чёрных туч и дать хоть каплю тепла. По кожаной куртке стекали капли, которые Николас рассматривал с особым вниманием, стараясь отвлечься от мыслей, пока в груди бешено колотилось сердце. Он крепче прижался к Ичиро, пусть и страшась перед мыслью об очередной ссоре.       Мотоцикл прибавил скорости. Мотор взревел, аж уши заложило и ветер сильней ударил в лицо. Ники постарался спрятаться от него за чужим плечом, но в конечном счёте не выдержал и попросил:       — Пожалуйста, сбавь скорость.       Из-за шума в ушах Ичиро не услышал Николаса и продолжил мчаться по полупустой дороге. Николас поджал губы и замолчал, догадываясь: «Злится, наверное».       Всего один поворот — и руль будто взбесился. Несколько раз он вильнул в разные стороны, сбившись с курса. Пальцы Ичиро крепче обернулись вокруг ручек, он несколько раз яростно дёрнул руль и, кажется, громко выругался. Но ничего из этого не помогло: мотоцикл выехал на встречную полосу.       Где-то сбоку вдруг раздался протяжный гул, который становился ближе с каждой миллисекундой. Николас что-то крикнул Ичиро и обернулся на яркий свет. В следующее мгновение раздался визг колёс и что-то не то взорвалось, не то ударилось.       Серебряная Хонда наконец-то остановилась. Несколько минут она стояла неподвижно посреди дороги, затем из неё показался человек. Он держался за голову, пока по лицу стекала кровь, и, что-то бормоча, искал глазами причину ДТП. Мир перед глазами предательски двоился, из-за чего мужчина несколько раз терял ориентир и оступался.       Только когда он доковылял до чёрного Кавасаки, то с ужасом осознал весь масштаб произошедшего. Пальцы спешно нащупали в кармане неповреждённый мобильный телефон и, дрожа, набрали «911».       Скорая помощь прибыла относительно быстро. Обоих пострадавших первично осмотрели и увезли в больницу. В результате у Николаса констатировали смерть мозга, а у Ичиро — необходимость в пересадке сердца в ходе кардиогенного шока.       Сидя на койке Ичиро прокручивал каждую секунду того дня, пытаясь не зареветь, обезумев, а в конце постоянно вставал один и тот же вопрос: неужели всё, что происходило до этого с момента аварии и до истинного пробуждения, было коматозным сном?       — Лишь сон... — прошептал Ичиро, задыхаясь от бессилия и отчаяния.       — Вы что-то вспомнили? — обеспокоено поинтересовалась Бетси.       Но он не ответил: глаза больно защипало. На некоторое время Ичиро будто забыл, как моргать, и позволил слезам хлынуть ручьями прямо по щекам. Едва ли усваивалась мысль о том, что дни в реабилитационном центре оказались лишь плодом его воображения. А ведь они были так реалистичны...       Сердце резко кольнуло, словно о чём-то напоминая. Ичиро догадался, но произнести вслух боялся. Хотелось только закричать что есть мочи. Чтобы голосовые связки разорвались от напряжения и голос исчез, чтобы хоть немного утихомирился поднявшийся в душе шторм от несправедливости мира, чтобы время повернулось вспять и Николас никогда не встречал Ичиро. Но вместо этого Ичиро сидел абсолютно недвижимо и совсем не реагировал ни на уход Бетси, ни на появление врачей, ни на то, что солнце медленно опустилось за горизонт. Лишь резкой боли, пронзившей тело, подобно электрическому току, удалось вырвать Ичиро из прострации. Горло саднило и щекотало, будто бы тысячи лепестков, вызывая тошноту и удушье, лезли наружу.       В панике Ичиро принялся осматривать тело, ощупывая себя всюду, но цветов не обнаружил. От них осталось призрачное ощущение, которое он не спутал бы ни с чем в этом мире, как и шум разбушевавшегося моря, как и маяк за окном, который стоял там, будто и вовсе не исчезал.       Ичиро в ужасе отполз на кровати поближе к стене: у окна стоял Николас. Стоило только моргнуть, как он исчез. Однако той секунды хватило, чтобы запомнить всё: и разбитое лицо, перепачканное кровью, что озарялось улыбкой, и чёртову тёмно-синюю рубашку, которую Ичиро заставил Николаса надеть в тот злополучный день, и растёкшееся под ней бордовое пятно, напоминающее в темноте больше чёрную дыру, и глаза... До боли любимые тёмно-карие глаза, которые всё время так ярко горели, несмотря ни на что, потускнели и сделались совсем безжизненными.       Что бы Ичиро ни делал, Николас не возвращался, не отзывался ни на имя, ни на прозвища, не принимал мольбы и не отвечал на вопросы. Ичиро спрашивал, месть ли это за всё, что он делал, но ответом ему служила тишина. Не помогли ни слёзы, ни причитания. Николас растворился в воздухе, словно его не бывало и вовсе.