не называй это любовью

Сон Мок всегда знал, кто такой Донха Бэк. Он был человеком, рядом с которым хотелось либо сгореть, либо сбежать. Всегда – слишком резкий, слишком прямой и слишком живой, чтобы его можно было игнорировать. Рядом с ним Сон Мок всегда чувствовал себя на заднем плане – ведь он был как тень за плечом Донха: ближайший, но не главный. Пусть знал его лучше, чем кто-либо. Пусть учил его сдерживать кулаки, когда стоило промолчать, и хранил за него лживое спокойствие перед другими.  Но всё это было ролью. Мок играл её, чтобы выжить рядом с тем, кто мог за минуту стереть любую угрозу с лица земли. Быть рядом с Донха означало для него иметь защиту и власть, внося при этом определенную цену. Вместе они были очень выигрышным дуэтом для Бэк Джина и его банды.  Когда Донха бил других — было откровенно страшно. Но когда он бросал мимолетный взгляд на Сон Мока  — становилось еще хуже. Потому что в каждом его взгляде было что-то… голое. Обнажающе-обжигающее.  Мок всегда думал, что всё, что между ними, — это лояльность. Донха всегда был рядом, потому что так надо. Потому что он был силой. Потому что без него Сон Мока бы давно уже вышвырнули на улицу. И все шло нормально, пока однажды Донха не коснулся его рукой слишком небрежно, губами – слишком чувственно. Поцелуй, которого ни при каких обстоятельствах не должно было быть.  Это была ночь после драки с учениками из другой школы. Мок трясся от всецело поглощающей его злости, страха и боли. Донха находился рядом с ним, с разбитой губой и с обычным своим упрямым взбудораженным взглядом, как будто весь мир можно было одним единственным ударом кулака поставить на место. — Почему ты пошёл один, идиот?! — прокричал Мок, повернув голову к парню, пока они оба сидели на мокром асфальте, пытаясь отдышаться.  — Потому что ты трус. — спокойно ответил Донха. — И я не хотел, чтобы ты мешал. В тот же момент, Сон Мок, не задумываясь, ударил его. Не сильно, но достаточно, чтобы тот в ответ только лишь рассмеялся: скромно и почти с облегчением. — Вот, наконец-то просыпаешься, — сказал он. — А то я уже думал, ты совсем дохляк. Они долго смотрели друг другу в глаза, пытаясь уловить чужие эмоции, догадаться о потаенных мыслях и скрытых желаниях. Между ними не было никаких слов и недосказанностей, только лишь этот взгляд. Что-то в воздухе стало плотным, тесным, накаленным. Повисло напряжение, которое стало почти осязаемым.  Донха приблизился на дюжину незначительных миллиметров. Мок почувствовал это почти сразу –  невесомое соприкосновение их плеч, исходящий от Донха запах крови и пота, его дыхание на коже Мока. Слишком близко. Запредельно опасная дистанция.  — Что ты… — начал Сон Мок, но не смог закончить.  Потому что Донха в тот же миг накрыл его губы своими. Это произошло совсем не как в нелепых дорамах. Все это получилось грубо, смазано и почти жестоко. Это был поцелуй, которого можно было избежать, но все в конечном итоге претило этому. Донха прикрыл глаза, а Мок смотрел на него, задыхаясь от чего-то совершенно нового: от неизвестно накатившей необъятной дрожи в животе, пульсацией отдававшей напряжение в пах. Он был ошеломлен: собственные губы горели, ловя контраст ледяных губ Донха; грудь лихорадочно колотилась, удары голодного сердца стало невозможно контролировать. Он спешно вскочил и, не отдавая себе отчет в действиях, сначала с нечеловеческой силой вдарил парню в челюсть, а затем с таким же отвращением плюнул ему в лицо. Ничего не объясняя, он молча развернулся и двинулся вдоль улицы, скрываясь в тенях этой безумно падкой на события ночи.    ***  Эта ночь показалась ему бесконечной: она была бессонной, и вместо приятных снов посылала Моку искалеченные кошмары. Он много раз поднимался с кровати и подходил к зеркалу в ванной: сначала смотрел на себя, а позже плевал в зеркало и агрессивно бил кулаками по стенам.  «Ты не такой. Ты не должен быть таким» – повторял его внутренний голос, но все внутри само по себе отчего-то противилось. Противилось своей сущности, своим неправильно возникшим чувствам. Мок стал произносить это вслух, смотря своему отражению в глаза, в которых отчетливо виднелся страх, перемешанный с чем-то еще – с памятью о губах Донха. Мок скривился и потер рот, словно хотел стереть с себя всю дикость прошедшей ночи.  Но потом вспомнил, как дрогнули его собственные пальцы — не от страха, а от чего-то сладкого, чужого, но такого возбуждающего. Ему захотелось вдребезги разбить несчастное зеркало. “Ты не гей.” “Он сломал тебе голову.” “Это просто случайность. Тебя просто поцеловал парень – это ничего не значит. Это же Донха — он ебанутый на голову.” Он не мог поверить, что этот поцелуй остался в нём. Как будто Донха собственноручно оставил на нем метку – как пёс на своей территории. ***  Сон Мок тщательно старался избегать его целую неделю: не смотрел в глаза и даже ни разу не заговорил с ним. Все вокруг думали, что парни немного повздорили. «Что с вами двоими не так? Помиритесь уже и перестаньте вести себя как девчонки» то и дело повторял Бэк Джин. Сам Донха не лез: он просто смотрел на Сон Мока издалека и молча чего-то ждал. В его взгляде не было ни раскаяния, ни требований и вопросов. Только это терпение, сводящее с ума. Но однажды вечером всё изменилось. Мок зашёл в пустой спортзал, где тренировался Донха. Увидев его, брюнет уже не мог сдерживаться.  — Ты больной! — закричал он с порога. — Ублюдок, что ты сделал со мной? Мы друзья, Донха! Ты что, думаешь, я такой же, как ты? Я не хочу тебя! Это все ты! Это твоя вина.  Донха вытер пот со лба и его упрямый взгляд скользнул по фигуре Мока, замершей в дверях. Он вмиг сократил дистанцию между ними: тот самый последний шаг, ломающий расстояние – почти интимный.   – Я не говорил, что ты такой. – мягко произнес Донха.  – Тогда почему… Зачем ты это сделал? – спросил Мок, едва сдерживая крик. – Потому-что хотел. – почти шепотом признался Донха. — Я не прошу тебя любить меня. — Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — сорвался Сон Мок. — А почему тогда дрожишь, когда смотришь на меня? Тишина опалила их двоих. Она была хлесткой и оглушающей, заставляя все внутри рушиться и перестраиваться, лихорадочно цепляясь за обрывки воспоминаний и по мельчайшим частицам складывать их в новый пазл.  – Ты сделал меня таким… Ты все испортил. – прошептал Мок, изо всех сдерживая подступающие слезы.  – Нет, – ответил Донха также тихо. – Это ты всегда хотел знать, что с тобой не так. И вот – узнал. Ответ прямо перед тобой.  Донха сделал осознанный шаг назад и произнес:  – Если ты стыдишься меня — не трогай меня больше. Не пытайся добиться объяснений, ты не услышишь их от меня. Но врать себе – хуже. Поверь, я знаю. — Стыд – это не про тебя, — прошептал Мок. — Это про меня. Донха сделал вид, что не услышал. После этих слов он спешно покинул спортзал, оставив Мока пребывать в еще большем замешательстве.  ***  Еще одну бессонную неделю спустя Мок пришёл к нему сам. На улице –глубокая дождливая ночь и холод, пробирающий до дрожи костей.  Он тихо постучал в дверь квартиры Донха. Глаза – выраженно красные от слез, пальцы подрагивают. Время было позднее, но Мок знал, что тот не спит.  Спустя четыре попытки достучаться дверь со скрипом отворилась.  — Мне плохо, — не приветствуя, выдохнул Мок. Донха молча отступил, впуская друга.  Они довольно продолжительно сидели на полу в гостиной, не проронив за это время ни слова. Приглушенный свет, мимолетные взгляды, робкое дыхание. Мок вдруг сказал: — Я ненавижу, что ты мне снишься. — Я не прошу любить меня. – игнорируя его слова, вкрадчиво повторил Донха фразу, сказанную им неделю назад.   — Но ты этого хочешь. – шепотом произнес Мок, почти также бесшумно выдохнув.  И тогда Донха медленно протянул руку – нежно и совсем невесомо коснулся пальцев Мока. Тот свою не одёрнул.  Наоборот — вцепился: жадно, судорожно и глубоко, как будто искал спасение. – Можешь уйти, если хочешь. – произнес Донха.  – Я устал убегать. – ответил Мок.  Он несмело повернулся к парню, дрогнувшая рука замерла в миллиметре от лица Донха. Но вместо касания он схватил парня за ворот футболки, притянув ближе, и осторожно коснулся его губ своими. В этот раз поцелуй продолжался дольше, потому-что был осознанным. Он был совсем другим, отличным от первого: отнюдь не грубым – скорее жадным, пропитанным всеми неделями молчания и злости. Донха не оттолкнул, а лишь издал насмешку, спрятав за ней внезапно появившуюся улыбку. Мок ненавидел себя за эту слабость перед ним, но в то же время никогда не чувствовал себя настолько живым и желанным.  Одежда с тел исчезала очень медленно, словно они боялись разрушить момент. Сначала Донха потянулся к краю футболки Мока, чтобы снять её, затем неторопливо подцепил свою.   Губы — горячие. Касания — неловкие, но чувственно-настоящие. Донха провёл пальцами по его спине, и Мок вздрогнул. — Всё хорошо? — Да. Только… будь нежнее. Они оба двигались настолько осторожно, насколько мог позволить распаляющий их интерес и неугасаемый азарт. Донха — терпеливо, медленно и с трепетным уважением, словно хотел показать: такая близость… это – не про похоть. Это – про доверие, про право быть собой.  Мок сжимал простыню, водя руками по ней. Он тяжело дышал – не от страха и боли, а от долгожданного освобождения. В один момент неожиданно накатил жар – Мок вцепился руками в простыню перед собой, а Донха обхватил его руку своей, жадно вдавливая в кровать, другой рукой сжимая талию парня. Одним толчком заставил Мока выгнуться и простонать так гортанно-глубоко, что у самого подкосились колени. Они одинаково дернулись, медленно кончив.  После случившегося они лежали рядом. Обнаженные, в молчаливой темноте. — Мне всё ещё страшно, — прошептал Мок. — А мне нет, если ты рядом. Брюнет аккуратно коснулся пальцами щеки Донхи, проводя вниз по скуле.  — Я не знаю, что со мной. – вновь заговорил Мок. — Я тоже. Но мне нравится, когда ты рядом. – ответил Донха, накрывая его ладонь своей.  Сон Мок улыбнулся впервые за долгое время, но тут же, нахмурившись, отрезвляюще прошептал: — Не называй это любовью. — Хорошо, — прозвучало в ответ, — но я всё равно останусь рядом. Мок не убежал, оставив Донха одного. На этот раз — остался. ***  Утром Мок проснулся от первых лучей солнца. Он долго смотрел на Донха, который спал рядом, уткнувшись лбом в его твердое плечо. И вдруг неожиданно к нему пришло осознание: «Я не одинок. Я – не чудовище. Я — просто человек, которому впервые позволили любить, не скрывая свои чувства»