Душа

Холодный ветер завывал в каменных лабиринтах «замка» Сайфера и пробирал до мурашек тех его обитателей, кто был к нему восприимчив. Где-то вдалеке были слышны раскаты грома, вместе с которыми вздрагивали не только люди, но и как будто вся пирамида. А может быть то было не гром, а драки и крики в соседних комнатах. Форд не знал этого наверняка, потому что в его комнате окон не было. Наконец приняв физический облик в этом мире, Билл действительно отрывался, упиваясь собственной властью. Было слышно, как что-то пробивает стену, как громыхает странная музыка, был слышен его звонкий и раскатистый голос, его смех. Стэнфорд ёжится и жмурится, пытаясь подобрать ноги немногим ближе к себе, чтобы согреться, но понимает, что организм слишком ослаблен. Он сильнее упирается спиной в ледяную стену позади себя и пытается размять шею на столько, на сколько то позволял голубой ошейник, натиравший кожу. Растерянный и немного отрешённый взгляд голубых глаз бродил по полу, а сам учёный всё пытался придумать как сбежать отсюда, но всё упиралось в одно — пирамида возвышалась над выкорчеванной землёй на расстоянии не меньше 30 метров. Несмотря на то, что Форд смахивал во многом на кота, часто умудряясь приземляться на ноги, прыгая с довольно внушительной высоты, сейчас у него не было шансов. Так и оставалось лишь ждать подходящего момента, чтобы удрать, поджав обрубок хвоста. Ждать и терпеть все выходки Билла в свою сторону — все его пытки, многочасовые лекции, разговоры, которые часто сводились к болезненным воспоминаниям. Он шумно выдыхает и, гремя цепями, потирает нос о плечо, изгвазданное в собственной крови, просто пытаясь хотя бы не сойти с ума от одиночества и вместе с тем от долбящего по ушам шума, который не давал уснуть. Пайнс успел уже несколько сотен, если не тысяч, раз проклянуть себя в прошлом, который выложил демону все слабости человеческого рода. Сколько он уже здесь? Пару часов? Несколько дней? Неделей? Лет? Странным образом это место путало сознание. Сеяло в душе страх и неопределённость, не давало мыслить трезво. Рамки времени стирались и Форду приходилось ориентироваться по собственным биоритмам. Не впервые он здесь, не впервые вжимается в ледяную стену затылком, пытаясь отрезвить разум, не впервые отсчитывает время по собственным ударам сердца и считает секунды в уме. Сто двадцать семь, сто двадцать восемь, сто двадцать девять… Десять. За десять секунд 12 ударов сердца. И на мгновение это сердце замирает. Скрежет двери режет по ушам. Форд знал, кто стоял в проходе, даже не смотря туда. Сто двадцать два, сто двадцать три, сто двадцать четыре… Шесть… Нет, пять… Стэнфорд прикрывает глаза и кривится, стискивая челюсти. Он опускает руки себе на колени, что поджимал к груди и выдыхает. Каждая встреча с Биллом сбивала его с толку. Он слышит, как собственное сердце тревожным набатом ухает где-то в висках и забывает сколько минут или часов насчитал с последней их встречи. Забывает всё. — Фо-о-ордси! — мерзко тянут где-то над ухом, от чего мужчина вздрагивает и распахивает глаза. Он мечется взглядом по комнате, но рядом с ним никого не было, а сам Сайфер сидел напротив него в паре метров в позе лотоса. Прямо на полу. — Невежливо игнорировать хозяина, когда тот зашёл в твою комнату, — и широкая улыбка двух идеально белых рядов зубов с золотыми клыками расцветает на аккуратном лице. Форд отрешённо смотрит в единственный глаз, не скрытый под повязкой, и сглатывает тошноту с корня языка. Он бы очень хотел испортить это идеальное лицо. Вырвать с корнем, растерзать на куски, как когда-то сам Билл сделал это с ним и его душой. Ответить ему тем же. Заставить чувствовать боль. Но оба в этой каменной коробке понимали, что этого не случится. Невозможно сломать то, что сломано итак. Сайфер ухмыляется и склоняет голову на бок с мерзким хрустом позвоночника, разглядывая своего Стэнфорда. Своего по многим причинам — всё его слабое человеческое тело наверняка до сих пор пылало от укусов и меток, оставленных ранее, а шея, запястья и лодыжки уже насквозь пропитались ярко голубым цветом кандалов, что стискивали конечности. Волосы Фордси были растрёпанны, стекло на очках пошло новой трещиной. Под глазами чернели синяки от ужасного сна, губы кровили под гнётом немного кривых, слегка пожелтевших зубов. Грудь его вздымалась медленно, едва заметно. Ладони бил едва заметный тремор. Билл улыбается шире и тихо усмехается. Люди такие хрупкие существа. Забери у них такую мелочь, как здоровый сон и три приёма пищи в день, так они сразу становятся хилыми и вялыми. Но не слабыми, нет, слабость в них итак заложена на генетическом уровне. Помнится, Фордси объяснял ему, что это называется «нормой реакции» у них. Когда человек не может прыгнуть выше своей головы или прожить больше отведённого ему времени. Но Билл никогда не понимал, почему же тогда Стэнфорд так противится тому, чтобы отречься от своего человеческого естества и встать рядом с ним в полный рост, перестав думать о такой несуразной и глупой вещи как тело. — Форд, неужели тебе так нравится гнить здесь? — удивлённое вскинув бровь, Билл подаётся вперёд, упираясь подбородком в свои ладони в чёрных перчатках, — Нравится морить себя голодом и сходить с ума от одиночества? Стэнфорд хмурится и поднимает затравленный и уставший взгляд на существо перед собой. Сайфер говорил с ним ласково, но учёный давно знал, что именно скрывается за искажённым, скрежечущим голосом, что каждый раз вынуждал напрягать живот и сжимать шестипалые кулаки до побеления костяшек, чтобы не выдать своего страха или желания. — Я всё равно не отдам тебе уравнение, Билл. Ты глуп, если считаешь, что сможешь поменять моё решение, замучив меня до смерти, — фыркает Пайнс и запрокидывает голову, шумно выдыхая и пытаясь не отключиться от усталости. Хотя, может быть призрачное забвение сделало бы его положение лучше? — А как же твой инстинкт самосохранения, Фордси? — Билл тихо и мерзко посмеивается, тут же подлетая к ослабленному телу и заглядывая в полуприкрытые голубые глаза, неосознанно ища в них их гения, — Ты рассказывал мне, что находясь на грани смерти, человек будет готов на многое, лишь бы… — тем временем когти Сайфера медленно ползут по чужой щиколотке, пуская тонкие струйки крови к ботинкам, — Спасти свою жизнь… Или ты соврал мне? — зрачок жёлтого глаза сужается, сам Билл резко меняется в лице, а когти рывком дерут кусок плоти, заставляя человека вскинуться и вскрикнуть от неожиданности. Часто задышав, Форд сводит ноги и, гремя цепями, пытается отодвинуться от Билла, пусть и двигаться было некуда. Демон наседал, его лицо, искажённое раздражением, было в паре сантиметров от собственного, он упирался грудью в колени, а когтями впивался в мясо ног, ковырялся, пуская всё больше крови на пол, и словно пытаясь найти там что-то. — Хватит! Прекрати!!! — сквозь болезненные стоны и крики роняет Стэнфорд, корчась от боли и чувствуя, как солёная влага скапливается в уголках зажмуренных глаз и щиплет нос. — Ты знаешь, как прекратить это, Стэнфорд! — шипит Сайфер и, отдёрнув ладонь от чужой ноги, резко взмахивает ей, заставляя цепи на чужих руках натянуться, разведя их в стороны, — Твоё молчание начинает меня бесить, а мне не нравится, когда моя собственность меня бесит, — цедит Билл сквозь зубы и пару раз хлещет Форда по щекам, заставляя того открыть глаза и прийти в себя от боли. Стэнфорд болезненно шипит, когда когти снова полосят его грудь, оставляя новые открытые раны. Иногда учёный удивлялся, что несмотря на обилие ран после каждой встречи с Биллом здесь, ни одна из них не загноилась и не дала Пайнсу блаженного забвения в виде смерти от какого-нибудь заражения крови. Он был нужен демону, а значит тот в свою очередь сделает всё, чтобы жизнь до последнего тлела в исчерченном шрамами теле. — Ты сам виноват во всём происходящем! — срывается на крик Билл и, резко раздвинув чужие ноги, сдирает окровавленные брюки с них, отмахиваясь словно от назойливой мухи от несуразных попыток человека противиться. Впиваясь клыками в чужое горло, выгрызая нежную и так давно желанную плоть, Сайфер не переставал наслаждаться стонами и всхлипами откуда-то сверху, между тем скидывая одежду и с себя. Он хотел, чтобы Форд видел всё — как Билл наслаждается его болью, упивается его ненавистью, как ловит очередной оргазм, видя его слёзы, как подтянутое и угловатое тело, обнажённое только перед учёным, содрогается, впитывая каждой клеточкой мышечные спазмы и чувствуя, как рвутся не только мягкие ткани тела под ним, но и как рвётся на куски чужая душа. — Билл, погляди, — Форд отходит от голубой меловой доски и заинтересованно склоняет голову на бок. Перед ним красовался очередной идеальный чертёж от руки и ровная диаграмма. Слева на доске было нарисовано довольно подробное с анатомической точки зрения человеческое тело, а справа в углу — ровные столбцы с подписанными под ними химическими элементами. Справа снизу была написана короткая сводка о работе разных систем организма. Муза подлетает к нему, заглядывая из-за спины и укладывая голову на чужое плечо. Форд мягко улыбается и кидает короткий взгляд на пшеничные локоны, тут же укладывая на них шестипалую ладонь, испачканную в несуществующем меле. Стэнфорд всегда поражался детальности и проработанности этого места с физической точки зрения. Вода лилась, мел пачкался, Билл касался. — Я попытался расписать здесь всё, что могло бы тебя заинтересовать. Анатомия человека со всеми органами, их работа и… Химический состав. Тело человека состоит на 70% из воды, поэтому водорода и кислорода в нас больше всего. Углерод — основа жизни на земле, поэтому его где-то 18%. Для многих процессов организму нужны и другие элементы, но… Если сложить все известные мне данные, то выходит около 98%… Ума не приложу, где я ошибся в подсчётах и что занимает последние 2%… — Стэнфорд хмурится и начинает задумчиво перебирать мягкие жёлтые пряди, снова складывая всё в уме и перепроверяя. — Душа. Учёный вскидывает одну бровь и замирает в неожиданности. — Что? В каком смысле? Прохладные руки обвивают его талию, а острый нос ведёт по шее, вызывая табун мурашек вдоль позвоночника. — Ты говорил, что у вас есть «душа». Ваш внутренний мир, то, что связывает ваши нейроны с личностью. Эти 2% — твоя душа, — шепчет Билл ему на ухо, а руками забирается под рубашку, оглаживая нежную, почти девственную от увечий кожу и получая на то тихий вздох. — Билл… — слабо улыбается человек и, закатывая глаза, запрокидывает голову назад, поддаваясь нежным ласкам и расслабляясь под ними. Сайфер снова наотмашь бьёт человека по скуле, разбивая ему нос, и рычит, так и норовя разорвать в клочья тело под собой. — Смотри на меня! Смотри на то, что ТЫ сделал с собой! Твои боль и страдания — только твоя вина! — выплёвывает демон в лицо Форду и, схватив его за горло, впиваясь когтями, целует против его воли, впуская длинный змеиный язык в чужую глотку, пробираясь по гортани к трахее, что уже почти трещала под натиском оголённой ладони. Форд изгибается в спине и стонет, кричит, шипит, но на выходе Билл слышит лишь нечленораздельное бульканье. Человек задыхался, бил ногами в пол и дёргался, гремя цепями, но не мог найти выход. Он был заперт в собственном разуме, он был лишь наедине с демоном, который поглотил его полностью, обволок голубыми путами, которые стискивались на его теле всё сильнее. Сайфер отстранился, лишь почувствовав, как тело почти перестало сопротивляться. Злость на непробиваемую тупость Форда захлёстывала его с головой, но учёный был ещё нужен, так что убивать человека не стоило. Демон сплюнул чужую кровь с языка и вцепился волчьей пастью в ключицу, заставив Форда взвыть и вздрогнуть, снова придя в себя. Кости трещали под натиском зубов, кровь хлестала из ран, пачкала и без того изгвазданную и порванную одежду учёного, заливала собою пол, окропляла жёлтые волосы, а Билл наслаждался этим, вытягивая из Стэнфорда все соки, выжимая его, словно половую тряпку. Билл отстраняется и, спустив брюки, предстаёт перед учёным во всей своей красе, но Форд лишь болезненно стонет и хнычет, норовя провалиться в беспамятство от потери крови. Демона это совершенно не устраивало. Он хотел, чтобы Пайнс был в сознании, видел собственными глазами, что Сайфер делает с ним за его упёртость. Рыкнув, Билл вскидывает ладонь, что тут же загорелась бледно голубым пламенем, и с силой вдавливает её в чужие раны, на что, кажется, по всему замку раздаётся вопль. Форд молит прекратить это. Снова. Снова. И снова. Это начитает раздражать. Как будто Сайфер какой-то обезумевший психопат, мучавший его, а не заботившийся о том, чтобы у учёного было чуть больше времени подумать. Спёртый воздух насквозь пропитался мерзким запахом горелой кожи, металла и слёз. Билл дышал полной грудью. Раны затянулись. Учёный дышит тяжело и сипит, сорвав голос. В его полуприкрытых от слабости глазах виден страх. Он осознаёт окружающую его действительность и не хочет этого, ёрзает, пытаясь свести ноги, чтобы прикрыть оголённый пах. Чтобы скрыть, как бледная кожа и острые углы тела напротив возбуждали, как доводили. Стэнфорд знал, что это неправильно, понимал, что что-то в нём было сломано, вероятно, с самого рождения, но не мог ничего с собой сделать. При взгляде на обнажённое тело ему вспоминались их первые встречи, нежные прикосновения, слова, мягкие приказы. Учёный был готов взвыть сейчас, в это мгновение, от того, что не мог вернуть всё это и не мог вернуть Музу. Сейчас перед ним был Монстр, что вновь сделает невыносимо больно, но будет наслаждаться этим. — Ну что, Шестопал, — тянет Билл ведя ладонями вдоль чужих бёдер, — Ты всё ещё не хочешь облегчить свою участь и отдать мне уравнение? На лице растягивается довольная улыбка, а сам демон требовательно протягивает Форду ладонь, пару раз сжимая её в кулак, показывая, что вот, Форд, путь к свободе уже лежит на этой ладошке, только положи сюда свой крохотный городишко и совершенно точно никто не пострадает. Форд, кажется, мечется. Он лежал перед Биллом обнажённый, словно распятый, весь открытый как когда-то и некуда было спрятаться от пытливого взгляда демона. Форд сплёвывает на его ладонь. — Хер тебе, а не уравнение, ублюдок, — уже из последних сил рычит Стэнфорд и в ту же секунду получает мощную пощёчину, которая болезненно впечатывает его затылком в стену позади. Цепи натягиваются, когтистые лапы подхватывают широкие бёдра, впиваются до крови и боли в пояснице. Билл толкается резко и неожиданно, без подготовки, почти на всю длину. Он невероятно зол, а от того его движения резкие и размашистые. Его абсолютно не волнует, что человеку больно до безобразия. Сейчас в демоне полыхал огонь злости и ярости, в котором ему хотелось сжечь всё. Пайнс вскидывается, сжимая кулаки до побеления костяшек, а его очередной крик переходит в хрип. Спину почти сразу начинает ссаднить из-за каменной крошки, по которой его возили. Тело извивается в чужих цепких руках, очередные капли крови разбиваются о пол, они стекают по его бёдрам, пачкают остатки гордости и трезвого рассудка. Форд начинает молиться. Кишки, кажется, выворачивает изнутри, член Билла входил до упора, каждый раз толкаясь в заветный бугорок, каждый раз учёного пробивало судорогой, а собственный член изнывающе дёргался, но каждый раз Пайнса лишь тошнило всё больше от происходящего. Ему хотелось сгореть в чужом огне дотла прямо сейчас, выблевать внутренности, что угодно, лишь бы истома не сводила глотку в очередном стоне, лишь бы когтистая лапа не сжимала горло до мутной пелены нездорового удовольствия перед глазами. Хотелось умереть, чтобы не осознавать того, что происходило снова и снова. Форд вскидывается и дёргается, всхлипывая и моля Билла о чём-то. Он совершенно не помнил, чего просил, но знал, что ему не хватало. Совсем немного, чтобы отключиться и забыться хотя бы на мгновение, совсем немного, чтобы изогнуться дугой и кончить как последняя шлюха, совсем немного, чтобы забыть обо всём и вернуть их гения. Сайфер толкается глубже, наращивает темп. Он дерёт Форда как суку, ему плевать на крики и вопли куклы под собой. Сейчас хотелось лишь одного — выпустить пар и снова бросить учёного здесь в полном одиночестве. Биллу не хотелось контактировать с ним ещё хотя бы немного, потому что знал, что тогда в нём проснётся нечто, о чём вспоминать вовсе не хотелось. Ещё несколько толчков, грубый шлепок наотмашь, грязные слова, выплюнутые в лицо Стэнфорда и член Билла врезается гарпуном в и без того разодранные внутренности. Пайнс оседает, опять взвыв от боли и почти теряет сознание. — Если бы я мог, — выплёвывает демон, склонившись над чужим лицом, — То выпотрошил бы тебе кишки наружу и заставил бы сожрать это. Но, к сожалению, я всё ещё надеюсь, что твоя тупость — это лишь временная слабость, Фордси. Неожиданно всё заканчивается. Также резко, как и началось. Форд с трудом приоткрывает свинцовые веки и шипит, чувствуя то ли реальную, то ли фантомную боль во всём теле. Любое движение отдаёт судорогой на уровне ног, а руки и вовсе онемели и затекли. Сколько времени уже прошло? И сколько ещё пройдёт? — Форд! Форд! Да проснись ты уже, чёрт бы тебя побрал! — А? — Шестопа-а-ал! Оглох что ли?! — Стэн? — Форд снова открывает глаза и с силой трёт их. Каменные стены оказываются деревянными досками, прогнившими в нескольких местах. Воздух был свежим и не пропитанным запахом крови и жжённых мышц и кожи. Тело почти не болело (не считая поясницы), а руки Стэнфорд просто отлежал. Учёный с трудом садится на кровати и хмурится, с силой протирая глаза. Чувствует на ладонях что-то влажное. — Форд! Что стряслось? Ты меня чуть с кровати не столкнул, ворочаясь во сне и всё бормоча какую-то чепуху, — Стэнли садится рядом, свешивая ноги с кровати, зевая и почёсывая жёсткую щетину, — А сейчас я и вовсе тебя разбудить не мог. Ты пихался и зарядил мне в глаз! — он показательно тыкает себе под глаз, где алело слегка багровеющее пятно. — Я… Мх, прости. Снова кошмары, — грустно улыбается Стэнфорд и спешит стереть с лица засохшие дорожки слёз, отворачиваясь от брата. — Аргх! Когда мы победили этого сранного демона, то я надеялся, что ты больше не будешь страдать из-за него! Если бы я мог, то и во второй раз набил бы ему ебало, но, к счастью, мы уже это сделали, — Ли пихает брата в бок и тут же обхватывает его за плечи, притягивая к себе и растрёпывая его волосы, стараясь приободрить как умел. Форд тихо и неловко посмеивается и укладывает голову на чужое плечо, тяжело выдыхая. Может быть, когда-нибудь кошмары о тех злополучных днях перестанут преследовать Пайнса, но до тех пор он будет с опаской выключать свет в комнате, боясь в темноте увидеть призывно горящий ярко-жёлтым цветом маяк. Учёный немного боязливо обводит взглядом комнату, но не видит ничего, что могло бы нарушить его покой и покой его семьи и, наконец, успокаивается, расслабляясь в чужих объятиях. Они победили Билла и последнее, чего осталось бояться — это разрушительной силы семьи Пайнс. Не видит Форд и лампу, что странно мигала, покоясь в углу комнаты, словно моргала, заглядывая куда-то внутрь души и пробирая до костей. Когда-нибудь он наконец разобьёт её.