Вся твоя жизнь

У истории есть свои любимчики — сказания о деяниях которых передаются из уст в уста, из рук в руки. Никогда не забываются. Есть менее важные личности, но значимые, упоминаемые мимоходом; имена их коверкаются и забываются. Есть и те, о ком нечего вспомнить. А бывают такие, которые сами не хотят быть замеченными и узнанными, стараются скрыть и спрятать свой вклад в будущее. О них знают из легенд и слухов, их имена никому никогда не были известны, оттого эти люди обзаводятся прозвищами. И Кукулькан получил от людей несчётное количество прозвищ за свою долгую жизнь. Некоторые отделились от него и в народе стали героями легенд и мифов, некоторые приросли так сильно, что начали заменять собственное имя. О настоящем, истинном названии знали только братья и сёстры — его собственный род. И ещё один дракон, который никогда не хотел быть самим собой. Дракон, которого смело можно было бы назвать человеком. Оч-кан — его собственный сын, не терпящий своего настоящего имени и прячущийся за подделками. — И как успехи в создании человеческой душонки? — больше из скуки, чем из интереса спрашивает кто-то из работающих с ним в близлежащей лаборатории. — Столько сил истратить ради чего? Не способны эти надоедливые жуки, выброшенные заразной болезнью из-за небес, выдержать силу и мощь нашей прекрасной плоти. — А как твои исследования? — раздражённо отвечает собеседник. — Всё так же, как было сотню лет назад? Как всегда процент положительного изменения не больше десятитысячных? — У меня он, в отличие от тебя, есть, — вспыляет в ответ. — И моя работа приносит пользу, а не тратит ресурсы на заведомо сломанные игрушки... — с призрением смотрит на экспериментальные образцы коллеги. — Ещё и уродливые. — Тогда не отвлекайся от столь важных дел на глупости, — разговор начинает надоедать. — Иди куда шёл. — Повелитель отправил меня за тобой, Кукулькан, — устало вздыхает собеседник. — Он всё ждёт, когда ты присоединишься к общему делу. Постоянно осведомляется, не передумал ли ты. — Я уже объяснил брату причину своего отказа, — совсем теряет желание продолжать диалог Кукулькан. — Мне это неинтересно. Я не изменю решения. Дракон с человеческой душой, человек с драконьим телом. Его драгоценный сын, его идеальное создание... Ребёнок, с детства не знающий родителей. Мальчишка, который вырастет без любви и ласки, окружённый ненавистью и страхом чужих ему существ. Тот, от чьих решений должны зависеть тысячи жизней, тот, чья судьба важнее прочих судеб. Тот, кому не суждено узнать истинные радости, ведь ещё до рождения всё его существование было продумано и выверено, предопределено. Так должно быть. Оч-кан должен был быть лишь экспериментом, лишь инструментом для достижения великой цели. Он никогда не должен был быть «сыном», лишь «созданием», орудием, расходным предметом. Он должен был быть использован для возрождения великого рода. Его душа и тело должны были стать основой для создания союза людей и драконов, а сердце должно было быть отдано лишь народу. И когда великая сила Первозданного пламени передалась бы ему, он стал бы новым прекрасным властелином, получившим мудрость от своего предшественника. И его собственные желания и горести сгорели бы в огне долга перед народом; он стал бы другим, замечательным, не самим собой. Так должно быть. — Тело так долго не отвергает эту душу — получилось... — дракон аккуратно, как хрупкое стекло, держит маленькое детское тельце в своих когтистых лапах. Мальчик с интересом наблюдает за отцом, рукой тянется к ярким перьям. — Нет больше смысла ждать: он не должен привыкнуть ко мне, ему следует забыть... — бережно укутывает существо, внешне ничем не отличающееся от человеческого отродья, и ждёт, пока его создание заснёт. — Пора наведаться к Чааку: среди его людей моё творение сможет развиться правильно. И когда придёт время, его руки не дрогнут, и он отмоется от налипшей грязи. Искупавшись в крови. Когда брат сказал «убей меня», мир Кукулькана перевернулся. Когда брат сказал о том, что в любом будущем ему нет места, мир Кукулькана треснул. Когда брат неоспоримо решился утопить все свои земли в ярчайшем пламени, Кукулькан не смог согласиться. И не смог сделать нужного своими собственными руками. Тогда и был создан Оч-кан — надежда, спаситель, длинный меч, благодаря которому можно не испачкаться в крови самого близкого, самого любимого. Оружие. И этому творению не было места среди драконов: нельзя было жить среди собственного рода, запрещалось любить свою собственную суть. Лишь ненависть, лишь отвращение и презрение могли заставить создание в нужный момент направить оружие на его дорогого брата — только так Оч-кан спас бы сотни жизней и не дал бы осуществиться великой глупости. Другим способом Шиукоатля было не переубедить. — Этот мальчик подаёт большие надежды, — немолодой мужчина с уважением смотрит на старого знакомого, на своего учителя, Мудреца украденного пламени, — но нам трудно справиться с его нравом. Он уже сильнее всех детей и скоро превзойдёт по силе взрослых. Его боятся. — Так и нужно, — спокойно отвечает Уба Кан, — но ему стоит поучиться держать себя в руках. Я сам справлюсь с ним. — Вы хотите забрать его? — сколь бы проблемным и неугомонным ни был Оч-кан, он член племени. И если мальчик пропадёт, то не случится ничего хорошего. Такие перспективы волнуют Чаака. — Не стоит, мы сможем разобраться с этим сами, он не доставляет столь больших проблем. — Я больше не желаю вмешиваться в людскую жизнь, — помня о своём разочаровании и провале, Кукулькан даже не хочет думать о подобном, — но скоро судьба снова заставит его встретить меня. Он уйдёт, а потом вернётся. Он станет полезным. — Что «скоро» для вас, для нас тянется целую вечность, — успокаивает сам себя мужчина, который не может представить, по каким обстоятельствам ребёнок может захотеть уйти из племени, — хотя с возрастом и моё время стало бежать быстрее, — печально вздыхает. — Судьба настигнет мальчика тогда, когда это будет нужно, — задумываясь о предназначении своего создания, Кукулькан всегда мрачнеет. — Я хочу, чтобы до этого момента он рос среди твоих людей. — Мы учим его всему, чему только можем, — абсолютно честно заверяет он, — как члена нашего племени. — Хорошо. Люди могут учить лишь ненависти. Если ты даёшь им знание, они превращают его в оружие — для уничтожения общего врага, но чаще — себе подобных. На человеческих руках не меньше крови собственных собратьев, чем на драконьих лапах. Их жестокость бывает неописуемо изобретательна. И мальчику следует научиться у них этой ненависти. Люди хрупки и слабы, их срок жизни ужасно мал. Но и за это время, за жалкие мгновения они способны на невероятные свершения. И этому следует поучиться Оч-кану — этой целеустремлённости, этой решительности. У людей нет времени на праздность, нет времени на бесполезные вещи; у его создания тоже не должно быть. Благодаря своему идеальному телу творение сможет реализовать все возможности человеческой души. Его произведение станет новым человеком, новым драконом — великолепным, затмевающим всё прочее. Его сын станет самым замечательным существом. Его сын прекрасен. Оч-кан — его сын, единственный и самый любимый. И он отобрал у этого ребёнка всё. Ради будущего великого рода, ради будущего людей, но не ради самого Оч-кана, которому нет места в этом будущем. Он готов пожертвовать чужими желаниями и мечтаниями. Но с каждым взглядом на собственное творение эта мысль приносит всё больше боли. — Они не для еды, — незаметно появляясь за спиной мальчишки, подаёт голос мужчина. — Разве не видишь, как животные ворочают от них свои морды? — А я не зверьё. Думаю прежде чем в рот засунуть... — сразу оборачивается Оч-кан и отодвигается. Не от страха, больше от неожиданности. — Только оголодавший тянется ко всему, что на глаза попадётся. — Тогда зачем рвёшь, если не для себя? — смотрит на светлые ягоды в руках ребёнка; их немного. — Какая тебе от них польза? — Какая-то польза должна быть, если срываю, — не собирается долго разговаривать с чужим человеком. — Просто так силы тратят только совсем глупые. Вам дело есть до меня? — Дети по лесам одни не должны бродить, а ты ещё и весь ободранный... — рассматривает сына. Ран не видно, но одежда местами совсем плоха. — Сгинешь тут... А может у тебя судьба великая. — А может, у меня судьба такая, что только по глуши оборванцем прятаться, — сжимает руку в кулак, от этого несколько белых ягод лопаются с характерным звуком, — к вам я никак не отношусь, идите своей дорогой. Я же не спрашиваю, зачем вы здесь и почему. — Я ей иду, странствую. Но небо уже тёмное, осталась совсем маленькая частичка света, — оборачивается в сторону совсем скрывшегося за горизонт солнца, — ночью любому одному оставаться не хочется. Я далеко не уйду сегодня, найдёшь. — А я не любой, мне не нужна компания, — мальчик делает несколько шагов в сторону, противоположную направлению пути мужчины, — делайте что захочется, мне без разницы, — уходит окончательно. И очень долго Оч-кан держится поодаль, но потом от скуки подходит ближе, смотрит, изучает. Он совсем один тут, возвращаться обратно в племя не хочет, не может, а больше ему идти некуда. Поэтому ребёнку, пока он не занят охотой и прочими вещами, необходимыми для выживания, только и остаётся бесцельно блуждать по зарослям и дёргаться от подозрительных шорохов. А Кукулькан ждёт, тратит время, но ждёт, пока одиночество вынудит Оч-кана поближе познакомиться с чужим ему человеком. И мальчишка, совсем одичавший без общения, решается пойти на контакт. Сначала они случайно пересекаются, даже не разговаривают. Потом мальчик начинает всё более и более заинтересованно смотреть, почти незаметно идти следом, приходить на места бывших стоянок и выяснять что там и как. Когда совсем привыкает к чужому присутствию, он уже не прячется, постоянно спрашивает о странствиях, с удовольствием слушает новые для себя рассказы и песни. Но даже так он не остаётся рядом надолго: ночи коротает один где придётся, к чужой еде и не думает притронуться. Не боится — просто не верит. Да и глупо доверять совершенно чужому, появившемуся из ниоткуда мужчине; за осторожность его нужно хвалить. — Ты постоянно обдираешь эти кусты, зачем? — интересуется Кукулькан. — Ягоды нигде не используешь, просто давишь. — Они везде растут, никому не нужны, — начинает объяснять мальчик. — А если раздавить, то негромко лопаются. Это невесело и неинтересно, но я постоянно так делаю. В этом нет ничего дурного, почему бы и нет? — Это бесполезно. Не приносит никакого результата, — ответ явно не впечатляет мужчину. — Для чего повторять из раза в раз одно и то же, если исход всегда известен? — Не знаю, раньше я этим от скуки занимался, а теперь привык, — решает ответить честно. — Мне и не нужно, чтобы что-то менялось. Мне, наверное, нравится, что я могу занять чем-то руки. — Занимать руки нужно вещами дельными. Вырезал бы давно себе флейту, — вспоминает, как это делали люди. — Разве играть на ней не приятней, чем на такие глупости время тратить? — Я сам знаю, что мне приятно и неприятно, — мальчику не нравится, когда его учат жизни. — Играть меня не учили, каким образом и из чего инструмент делать тоже. — Это совсем легко. Нужны небольшой отрезок кожи, хорошая ветка и желание, — находит в памяти нужный момент из прошлого. — С этим кто угодно справится. — Если покажешь как — то я попробую, — делать в любом случае особо нечего, а лишать себя возможности развлечься глупо. — Но ты и играть на ней меня научишь тогда, иначе будешь слушать бесконечный нескладный свист. — Найти хорошее дерево нужно для начала: крепкое, молодое, никем ещё нетронутое. Ветка должна быть такой, чтобы от твоего локтя доходила до конца пальца, — показывает на себе, поднимая руку. — И смотри, чтобы... — продолжает объяснять, рассказывая о важных мелочах. У мальчика получается не сразу, но он добивается того результата, которым его новый знакомый остаётся вполне доволен. Инструмент выходит немного простоватым и не самым красивым, но аккуратным и рабочим. Ученик Оч-кан послушный и прилежный, усердный; он создан идеальным, с абсолютным слухом — благодаря всему этому учёба даётся ему легко. Но теперь он без конца играет: каждую свободную минуту на это тратит. Впрочем, у него хорошо получается и слушать такую музыку достаточно приятно. Так проходит ещё немного времени. И сын сдаётся, устаёт от одиночества, начинает доверять. Позволяет себе уснуть рядом, задуматься, расслабиться. И очень, очень зря. Потом, одним вечером, он просит отца пойти дальше вместе. И Кукулькан соглашается, обещая показать ребёнку свою прекрасную родину — ту, которую не увидишь даже в самых красивых снах. Он не обманывает. А что было дальше — его создание уже не запомнит. Только в глубине души ребёнка останутся необъятные страх и ненависть ко всему, что связано с драконьей столицей. Эти дни, проведённые среди опасных и насмерть борющихся за каждую кроху существ, спрячутся далеко в памяти. Скроются воспоминания о ранах от чужих зубов и когтей, о слёзах. Разум забудет, но тело будет помнить. Творение быстро привыкнет выживать и в таких условиях, станет сильнее и увереннее. Но вместе с этим Оч-кан не уподобится другим обитателям: в его сердце родится не дикость, а сострадание к тем, кто слабее. Он будет по-человечьи глупо делиться своей добычей с теми, кто её не заслуживает. Начнёт жалеть тех, кто должен освободить путь более сильным, более достойным. Никакой дракон не сделал бы подобного. А потом, воспользовавшись невнимательностью и недалёкостью своих охранников, сбежит. Впервые за долгое время Кукулькан искренне улыбнётся. Его замечательный сын гораздо лучше всех этих посредственностей, не способных понять и осмыслить даже самые простые вещи. В тот момент учёный обманет абсолютно всех, чтобы его идеальное произведение смогло выбраться. Он будет доволен ловкостью и хитростью создания — от этих качеств есть польза. Хороший инструмент должен пригождаться в любой проблеме. Он будет доволен силой и выносливостью создания — на этих землях такое высоко ценится. Надёжное оружие не ломается даже от самых жестоких ударов. Он будет доволен решимостью и бесстрашием создания — смелость необходима для будущего. Расходному материалу нет смысла бояться своей участи. Всё это время он с тоской смотрел на сына: сначала замученного и истерзанного, потом постоянно опасающегося и рвущего на себе волосы от бесконечного напряжения. Они говорили несколько раз, Оч-кан услышал о себе много нового — и о своей истинной природе, и о родимом пятне на лбу под волосами, и о настоящем имени, и о том, что все его мучения происходят лишь по воле драконов. Что их забавляют его ничем не заслуженные страдания. Мальчик не запомнил этих разговоров, но факты остались на месте. Так мерзко и ужасно себя многие никогда за жизнь не чувствуют, а ребёнок утонул в безысходности. Оч-кан всё думал о том, что правы были соплеменники, называя его монстром. — Он изменился в лучшую сторону: спокойный, работящий, нетребовательный. Разве ты не должен быть доволен этим? — удивляется Уба Кан. — Оч-кан слишком сильно поменялся, будто побывал в ночном царстве и в его теле другая душа поселилась... — обеспокоено отвечает. — Люди пугаются этих изменений больше, чем раньше страшились его буйного характера. Много разного про него сейчас говорят. Некоторые верят, что он и не человек вовсе. — Это хорошо, не мешай им, — спокойствие мужчины ужасает. — Просто следи за тем, чтобы он никуда не делся больше. Он должен оставаться рядом с твоими людьми. — Если он останется среди нас... — задумывается Чаак. — Не думаю, что это принесёт ему счастье. — Он и не должен быть счастлив. Среди людей его сын не найдёт для себя ничего хорошего. Его ждут вечный страх быть отвергнутым, вечные попытки стать «нормальным» и «обычным». Вечный труд для тех, кто его недостоин; вечная дорога к неминуемому провалу. Эти люди уже отказались от него, уже давно похоронили своего соплеменника. Теперь Оч-кан для них чужак, которого терпят лишь из-за той пользы, которую он приносит. И это хорошо — это правильно. Это даёт ту почву, в которой сможет прорасти ещё больше семян ненависти к драконам. Это подталкивает создание к исполнению долга, к судьбе. Годы пройдут, люди разбредутся по этим землям, Чаак покроется пеплом старости, пережив всех товарищей, кроме своего учителя. Сын возмужает и не останется тех, кто не признаёт силы этого создания. Но не тогда будет время исполнения судьбы — ненависть уже кипит, но этого мало. И не хочется так скоро списывать со счётов свой собственный род. Есть ещё надежда — чудо возможно, и проблемы решатся. Что будет хоть один исход, хоть одно будущее, в котором останется место для любимого брата. И так у его сына будет совсем немного времени, чтобы оставаться самим собой. Немного свободы, которой он непременно лишится. Так должно быть. И никак иначе Кукулькан не сможет помочь этому миру. Но всему своё время. И ждать больше нельзя. — Разве не они виновники всего, что с тобой происходит? Разве ты не знаешь, насколько они ужасны и отвратительны? — тихий шёпот проникает в сознание пленника, который раздирает руки в кровь, пытаясь содрать золотые узоры. — Все они причастны к твоим мучениям, каждый. Чего ты ждёшь? Чем дольше медлишь, тем глубже их грязные лапы погружаются в человеческую кровь. Чёрная зараза не оставила и следа от прочего величия брата: прекрасный повелитель медленно и мучительно истлел, оставив после себя жалкие кости. Но и этого великому врагу, скрытому в тени, оказалось недостаточно. — Пришло время вернуть им всю ту боль, которую они причинили. Пришло время принести их жизни в жертву, пришло время вырвать их сердца и отсечь головы, — голос заполняет всё сознание, убивая прочие мысли. — Уже прорезаются из-под кожи следы проклятия, разве ты не чувствуешь эти отвратительные чешуйки на своём лице? Посмотри на свои руки и пойми: нечеловеческие раны оставляют твои когти. Взгляни на себя в отражении чужих глаз и пойми, что твой зрачок вытянулся в прямую линию. Есть способ избавиться от этого отвратительного проклятия, есть способ смыть эту грязь. Все братья и сёстры глупы и беспечны, бесполезны. Они не способны на великие свершения, не способны построить лучшее будущее. Но если его сын прикоснётся к ярчайшему Первозданному пламени — всё изменится. Пусть душа создания похожа на разбитое стекло, пусть ненависть застилает глаза. Так и должно быть, так нужно. Пусть от его любимого и единственного сына не останется и следа — пусть будет принесён в жертву этому миру. Так и должно быть, так нужно. — Кровь главного врага, скрывающегося в глубинах их отвратительной столицы, избавит тебя от страданий. Ты знаешь: нет другого лекарства от этой мерзкой болезни, — убеждает голос, не принимая возражений. — Как можешь ты даже думать о жалости? В их горе нет правды, они не способны на искренность. Скорбь по товарищам — не больше чем фальшь, их печали лишь для вида. Тебе не стоит смотреть и слушать с верой. Твой путь выложен их костями, твоя судьба — в разрушении их судеб. Только ненависть и боль дадут достаточно силы, только гнев позволит осмелиться. Оч-кан обязан разорвать на части сердце его любимого брата, вырвать из чужих ослабевших лап великую силу. Это мировой закон: побеждает сильнейший и достойнейший. Этот мир стоит любой жертвы — за будущее нужно платить самую высокую цену. И Кукулькан готов отдать всего себя, готов забыть о правде и искренности, готов отказаться от радостей и мечтаний. — Нет смысла ждать, нет времени медлить! — вынуждает прислушаться голос. — Твоей силы хватит на разрушение оков, твоей ненависти достаточно для этого пути. Забрав их жизни, ты проложишь путь для людей, спасёшь от страха и дашь возможность жить свободно. Стоит тебе поднять голову и вырвать чужое сердце — за тобой последуют. Из отщепенца ты превратишься в героя, их презрение сгорит в огне благодарности. Остался последний шаг — самый главный рывок. Что тебя останавливает?! В этот момент всё должно было решиться. Оковы должны были разрушиться от ярости, враги пасть от гнева. Ноги создания должны были пройти по древнему городу, а руки прикоснуться к невиданной людям святыне. Копьё сына должно было повергнуть отравленного скверной дракона, и все пороки сгореть в вырвавшемся наружу пламени. Но вмешался Он. Как гнилая доска в основании моста, как сок из перезревших фруктов — всё испортил этот человек. Уголёк упал с неба и устроил пожар; в этом огне погибло всё то, что Кукулькан создавал десятилетиями. Этот выскочка, назвавшийся Шбаланке, нагло загородил его сыну истинный путь. Никакими уговорами, никакими доводами он больше не смог достучаться до создания. К любым словам не прислушивались, сын утонул в чувстве, которое для него не предназначалось. Кукулькан написал на судьбе своего творения, что никто из рождённых под этим небом не сможет прикоснуться к сердцу сына. Но он не знал, что проблема придёт из-за фальшивых звёзд. Если бы гость был кем угодно другим, но не этим «Шбаланке», всё бы случилось, как должно было. Кукулькан бы никогда не смог поверить в то, что первый встречный иномирец не пожалеет своего сердца ради Оч-кана. Как могло так совпасть, что ради улыбки этого человека, ради этой свалившейся с неба проблемы будут забыты прошлые цели и устремления, что создание решится доверить чужеземцу своё истинное имя? И пусть никакая любовь не сможет избавить творение от ненависти, уже ставшей частью чужой души — нет больше ярости, и пыл остыл. Неужели так всё кончится? Ради чего была вся эта боль и ложь? Разве для этого Кукулькан предал свой род, передал великое знание людям и дал им возможность лишать драконов жизни? Этого ли результата он ожидал, когда жертвовал всем тем, что имел, когда его судили братья и сёстры, когда он покидал любимого брата, когда отдавал единственного сына невежественным людям, которые не могли дать ребёнку ничего дельного? Теперь ничтожные когда-то люди возвысились, нынче уже драконы склоняют перед ними головы, становясь ещё более глупыми и жалкими, чем раньше. Тяжело видеть, что некогда великий род деградирует в пернатых тварей, забывших свои великолепные достижения и уподобившихся простому зверью. Но и человечество разочаровывает снова и снова. Эти убогие создания не могут жить без конфликтов, не способны на спокойное существование. Как только кончается одна война — они начинают новую. Если нет общего врага, они обращают оружие друг против друга. Стоило только драконам ослабить своё влияние, как племена набросились друг на друга точно голодное зверьё, с новой силой полилась кровь на алтарях, начались политические игры и интриги. Но Кукулькан был слишком сильно разочарован в людях и не мог потерять в них веру ещё раз. Нельзя лишиться того, чего нет. Но надежда на то, что сына ещё можно направить на правильную дорогу, что ещё можно попытаться достигнуть великой цели, оставалась. И пока он хватался за неё как за последний лучик света, топя своё собственное творение в боли и ненависти к драконам, к самому себе, этот человек, который казался разрушителем всех планов и лишь мешал счастливому будущему этих земель, сделал свой ход. Человек, зовущий себя Шбаланке, спустился в тёмные глубины, ответив на зов отпрысков узурпатора из-за предела неба. Что случилось там — неизвестно мудрейшему из драконов, ведь даже его взор не может проникнуть сквозь пелену вечной ночи. Но этот человек вернулся оттуда великолепным и объятым сиянием — точно новое солнце. И исходящий от него ласковый свет уничтожил межплеменные распри. Трудно описать удивление Кукулькана, которое он испытал, когда своими речами человек, которого зовут Шбаланке, убедил глупцов пойти на мировую. Но некогда было радоваться, некогда думать о новых надеждах и планах. Брат завершил своё отвратительное творение: он окончательно вмонтировал в себя механизм, запускающий Уицилопочтли. И он стал уязвим — больше не была абсолютной его защита, но великая глупость могла осуществиться в любой момент. — В любое мгновение может случиться это бедствие! Драконы мерзки и безумны, но их отвратительный прародитель в разы ужаснее! — голос, который Оч-кан привык считать своими собственными мыслями, не умолкает ни на секунду, — стоит ему осуществить свой план, и всё живое на этих землях сгинет в ярчайшем пламени, пока драконы будут весело плескаться в горячей крови. Такова цена твоей нерешительности! За твоё бездействие тысячи положат головы! Может, он нарушает все традиции великого рода; может, не даёт сыну выбора и свободы воли; может, он неправ и отвратителен. Но совсем скоро не останется тех, кто сможет его обвинить — совсем скоро никого не останется в живых. Лишь бесплотные тени, отражения прежде живших, будут блуждать среди огня и света. — Давно пришло время пронзить чужое мерзкое сердце, но ты всё ждёшь, — своей настойчивостью вызывает нестерпимую головную боль, — стоит твоему копью рассечь его глаз, и люди наконец получат шанс на лучшую жизнь, но ты всё стоишь на месте! Ты сам с каждым днём всё ближе и ближе к этим тварям, разве не чувствуешь, как за ушами начинают лезть перья? Разве сам не рвёшь до крови щёки, стараясь избавиться от чешуи? Разве не понимаешь, что даже под маской не скрыть такого уродства? И тогда, не выдержав бесконечного потока убеждений, Оч-кан сдаётся, утонув в мучениях. Но первым делом он не начинает собираться в дорогу, вместо этого ему хватает ума пойти к этому человеку, что называет себя Шбаланке, и, утешившись чужой лаской, рассказать всё, поделиться каждой тайной. И про слабое место некогда великого дракона не умолчать. И тогда, утерев золотые слёзы, этот человек решится собирать собственную армию — чужие речи окончательно убедят его в этом. Так люди, сплочённые перед лицом общего врага, подойдут к священной горе. И вместе с ними будут обмельчавшие потомки, ставшие не выше домашних животных — приручённые. Рухнет под их натиском Корона первозданного огня, на островах останется тлеть первый из суверенных драконьих владык. Друг за другом падут оставшиеся: седьмая с пробитыми лёгкими, пятый с проклятьями, двенадцатая в последние мгновения поймёт самое важное, но будет слишком поздно. И когда сын уже будет готов исполнить свой долг — совершить то, для чего был создан — этот человек, именующий себя Шбаланке, бессовестно украдёт чужую судьбу. Но сколь бы ни была сильна его воля, хрупкое человеческое тело не способно выдержать схватки с великим властелином древности. И этот человек погибнет вместе со своим противником, упав в самое сердце горы. И воскреснет, объятый первозданным пламенем. И Кукулькану, мудрейшему из драконов, не будет до конца известно как. Он почувствует присутствие некой сущности — чужеродное вмешательство — но не поймёт его сути. В тот день собственное создание разочарует Кукулькана. Опять и окончательно. Все жертвы покажутся напрасными, надежды разрушенными, силы потраченными впустую. Но теперь он увидит новый огонёк, который, возможно, сможет осветить непроглядную тьму будущего этих земель. И тогда случится первый настоящий и необыкновенный союз людей и драконов. В качестве доказательства этой сделки каждый возьмёт себе по части механизма для активации Уицилопочтли. История сделает широкий шаг и окажется на следующей ступени. — Оч-кан рассказывал мне, что никогда не знал родителей... — при очередной встрече начинает «издалека» человек. — Вам ведь они известны, не так ли? Вы дракон, как и он, и многое знаете о нём. — Для чего тебе это знание? — этот вопрос не нравится Уба Кану. — И твои доводы совершенно лишены смысла. — Я лишь хочу знать о нём больше, каждая связанная с ним вещь мне интересна, — даже и не думает утаивать причины. — Но вы часто упоминаете Оч-кана так, будто знаете его с самых малых лет. Разве могу я не спросить? — Для меня нет смысла отвечать, — холодно заявляет он. — Но, возможно, тебе будет полезно это узнать. Чтобы не принимать в будущем поспешных решений в его отношении... — тяжело вздыхает. — Он является моим созданием, и я, пожалуй, всё же позволю себе назвать это творение «сыном». Он не больше чем проваленный эксперимент — опыт, не давший нужных результатов,— но даже после этих разочарований Оч-кан остаётся для него прекрасным и любимым сыном. Таким похожим на него. — Так вот в кого он пошёл умом... — задумывается человек, опираясь головой на руку. — ...и упрямством. Он о вас совсем ничего не знает? Почему? Вы же, кажется, всегда были недалеко друг от друга? — Мы знакомы, но ему нет смысла знать об этом. Он был создан лишь для одной цели — он не смог её достигнуть,— мрачнеет Уба Кан, недовольный разговором,— для него никогда не было места рядом с драконами. Хотя Оч-кан мог бы его создать, но... — взглядом показывает своё отношение,— не пожелал. Это его выбор. — И вы совершенно ничего к нему не чувствуете? К тому, кого зовёте сыном? — удивляется он. — Может показаться, что для вас он значит не больше сломанной вещи. — Так и должно быть, лишние эмоции вредны для чистого разума. Сын он мне или нет, Оч-кан показал, что недостоин, — он не искренен сейчас, просто пытается убедить этого человека, — но он является моим экспериментом. И я буду наблюдать за ним до любого конца. — ... — ответ явно не находит отклика в душе «Шбаланке», — но мы начинали о «Золотых прошениях», я слишком сильно сменил тему своим вопросом. Так вы правда допускаете возможность активации этого Уицилопочтли? Когда-нибудь в не самом светлом будущем? — Если обе стороны найдут достаточно причин. Пусть цена кажется слишком высокой, эти земли стоят каждой потерянной жизни. Разве не был ты согласен со мной во время прошлой встречи? — Я знаю, насколько ужасен может быть этот великий враг, — вспоминает то, что видел своими собственными глазами. Образы омерзительных монстров из того видения никогда не исчезнут из памяти, — но я верю, что, объединившись, люди и драконы смогут одержать победу. Эти земли забудут вкус крови, и на смену военным песням придут нежные мелодии спокойствия. Архонты, которые будут после меня, и Оч-кан смогут создать лучший мир вместе, я точно знаю. — А если у них не получится? Если чёрная зараза первой одержит верх? — Тогда меня уже не будет. И я никогда не узнаю об этом. И так проходят годы, десятилетия, уже постарел этот человек, но только люди «заслужили» лучшей жизни. Драконы, некогда великий и могучий род, склонили головы перед семенами, брошенными с самых вершин мира во вспаханную насилием землю. Разум был потерян, тела изменились до неузнаваемости. Чем они теперь отличались от простых, хотя и вполне любимых людьми животных? И не повернуть вспять время, не вернуть всё к былому виду. Самым главным преимуществом драконьего рода была эволюция — эта эволюция и превратила некогда величественных существ в зверьё. Драконы привыкли приспосабливаться, люди — приспосабливать. Драконы привыкли считать, что время всегда на их стороне и над решением проблемы можно рассуждать десятилетиями; люди никогда не имели такой роскоши, как даже лишняя секунда, и были вынуждены гнаться за убегающим временем. И сколько бы он ни проводил исследований, сколько бы ни пытался — не вернуть былой славы. До конца времён драконам теперь суждено остаться глупыми тварями, сидящими у людей возле ног. Если только этот мир не сгорит дотла и на его месте не возникнет новый. Хоть братья и сёстры были глупы и беспечны, хоть не видели главного, закрывая глаза и полагаясь на мудрость своего повелителя, Кукулькан тоскует по ним. Давно запечатана древняя столица и иссяк всякий свет внутри некогда священной и почитаемой горы, но он всё блуждает среди обломков и проливает никем не замеченные слёзы над холодными костями. И он чувствует: главный враг не побеждён. Только всепоглощающее пламя изгонит чёрную заразу с этих земель. — Так ли неправ был брат, когда собирался утопить всё в ярчайшем пламени? — спрашивает сам себя мудрейший из драконов и с печалью смотрит на преобразившийся мир. — Зачем этот мир, если в нём нет братьев и сестёр? Если любимый и единственный сын в нём не может быть счастлив? Так ли важна сама жизнь, если она приносит лишь разочарование? Не лучше ли стать бесплотной тенью, отголоском расплавленной судьбы? В чём смысл плоти и крови? В чём смысл цепляться за прошлое? В чём смысл чувств и убеждений? Всё потеряно, всё разрушено и извращено. В чём смысл хорошего и правильного? Не лучше ли, отказавшись от оков этого мира, отбросить тело и самому стать подобным великим технологиям древности? Если его разум останется жив в этой проекции, если всё пройдёт успешно, то возможно зря он упрямился и разлучался с дорогим братом. Возможно мир тепла и света не так ужасен, как может казаться. — Ты и при мне будешь прятаться за этой убогой маской? — спустя годы они встретились вновь; снова его сын всеми отвергнут и брошен. Но теперь не глупый мальчишка перед ним, — скверной грязью заполнены улицы твоей столицы, и трупный смрад разносится над городом. Люди отвернулись от тебя, хотя для них ты готов был жертвовать рассудком. Они призывают нового бога, мечтая о твоём свержении, и молят небеса о спасении от твоей тирании. Ты сам обессилен от страданий, скверна смешалась с водой и затапливает всё, что тебя окружает. Не время ли прекратить эти мучения? — Я больше не тот глупец, который поведётся на твои речи, — раздражённо отворачивается мужчина, обессиленно опираясь на стену и хватаясь за голову. Пребывание в состоянии здравого рассудка забирает у него слишком много энергии. — Ты смог убедить моего человека, смог использовать тот ужас и страх перед чёрным бедствием, которые вложила в него та частица захватчика из-за предела неба. Но я так долго вслушивался в твои гадкие слова, что они больше не имеют на меня влияния. — Уицилопочтли неизбежен, — предупреждает он. — Ты сам помогаешь тому будущему, в котором землю усеют семена скверны, осуществиться. И тогда не будет иного выбора, — Оч-кан и вправду натворил ужасно много ошибок, — договор был заключён и обещание дано, момент настал, и глупо пытаться изменить судьбу. Своим упрямством ты лишь продлеваешь бессмысленную пытку. — Он верил в этих людей, я верю Ему. У этого мира лучшая судьба, Его жертва не была напрасна... — разум покидает того, кто совсем скоро станет неотличим от дракона. В такие моменты все его мысли возвращаются лишь к одному: к его путеводной звезде, к его любви, к его мечте. — Пусть моя душа истлеет и от неё останется лишь горстка остывающего пепла, пусть тело превратится в остывшие голые кости... Он пожертвовал собой ради этих людей, и я готов отдать не меньше... За все свои грехи, за все свои ошибки я расплачусь сам. И ты никогда не получишь желаемого: нет того глупца, который согласится на такую дикость... Никакой умалишённый, никакой сумасшедший на такое не пойдёт! — не нужно видеть его лица, чтобы понять то отвращение, которое он испытывает. — Он рассказал мне ещё тогда, но я не поверил, что кто-то готов осуществить такое безумство. Теперь я вижу... Пусть я буду монстром для них, пусть тираном и узурпатором, но я не дам кипящей крови наводнить эти земли. И тогда сын не давал пустых обещаний. Он направил все силы, которые только имел в запасе, на разрушение даже малейшего намёка на механизм активации. Знал бы он, что малейшей части устройства достаточно — не оставил бы и пылинки. И та печать, которую он наложил на своё «Золотое прошение»... все его действия были в самом деле... Предательством. Всего ждал Кукулькан от своего создания, но не такого ярого сопротивления и отвержения. Его любимый и идеальный, единственный и прекрасный сын с ненавистью разрушил почти до основания всё то, что было последней надеждой, последним пристанищем. Все потраченные силы сгорели в чужой ярости, все жертвы оказались ничтожны рядом с чужим гневом. И даже последнее, самое главное и дорогое он отобрал и спрятал, хотя так обрёк себя на долгий кошмарный сон. Он предпочёл вечно страдать от одиночества и нескончаемо противостоять чёрной заразе. Хотя мог упокоиться в руках отца, который вернулся бы за своим ребёнком и никогда бы не оставил результат самого главного своего детища — уже точно не обычного эксперимента. И это был его выбор. Даже преданный и оставленный, Оч-кан выбрал людей. Даже измученный он не пожелал склонить головы. Был бы этот мир другим, будь судьба менее жестока — мог бы сын любить и дорожить Кукульканом так сильно? И так прошли века. Тело пожрала скверна, душа истратила все силы. Но воля горела ярким пламенем до самой последней секунды. И даже перед самой своей смертью — окончательной и такой желанной — он выбрал не тот красивый путь, который был для него приготовлен. Последние силы сын истратил на предупреждение, даже предостережение. Все эти мучения не убили в нём веру. — Спустя столько лет твой тяжкий путь наконец завершился, — в мрачной пещере отец и сын встретились снова. Но один из них уже не может говорить и слышать. — Мой любимый сын, моё прекрасное дитя, ты заслуживал лучшего конца...Ты всегда был идеален, твоя жизнь должна была быть другой — сияющей и яркой. То имя, которое ты получил при рождении, то имя, которое ты ненавидел, то имя, которое стало твоей тюрьмой... Мой замечательный Тохиль, вечно горящий огонь, этот мир должен был быть принесён тебе в жертву, но всё вышло совершенно неправильно. Тебе хватило боли и горестей, пришло время отдохнуть. Я дам тебе самый прекрасный сон из тех, которые способен создать, но такие глубокие раны не смогут зажить и до конца времён, — он забирает душу из чужого тела с такой нежностью, на которую, казалось, никогда не был способен, — но когда эти земли успокоятся в объятиях пламени, больше нечему будет болеть. И так, стоит думать, должна закончится история о Тохиле, который также зовётся Оч-каном, Царём питонов и Священным мудрецом, тираном Сожжённого города. О любимом ребёнке, который никогда не знал этого, о том, кто был так похож на своего отца. Но всё ли так просто? И готов ли Кукулькан остаться в одиночестве, наконец дав дорогому сыну успокоиться?