О человечном и человеческом.

В окно продирается багрово рдеющий закат – краткое мгновение совершенства обливает стены алым, позволяет себе расцвести, вином разливается по полу, красит потолок и лица предвестников. Закат – в моменте он придаёт любому разговору особую тонкую прелесть искусства. Панталоне позволяет себе тихую улыбку, на миг отрывая взгляд от лица собеседника – солнце наполняет чёрноту глаз банкира кроваво-вишнёвыми отблесками. Доктор склоняет голову вбок, пальцы ритмично постукивают по белёсой линии скулы, глаза ощупывают окружение с прохладным и цепким вниманием учёного. На столах догорают свечи, даже их воск отливает новизной и роскошью. Зал, право – без единой пылинки, такой чистоты не стояло даже в лабораториях, и самое вопиющее – эта чистота играла не практичностью и санитарией, а праздным изяществом. Воздух пахнет алкоголем, атмосфера пахнет блаженной, напряжённой сладостью. О нет, она не душит, она не приторна – учёный не выносил излишней приторности, ровно как и излишней напыщенности. – Твоё пристрастие к формальностям не прекращает удивлять, Девятый. Банкир коротко смеётся. В его смехе жеманность, но она нисколько не переходит грани безвкусной пошлости – Панталоне имел особый талант удерживать нужный баланс. – Ах, формальности – тоже искусство. – Искусство? Именно по его зову ты приказал слугам с таким ненужным усердием вычистить это место? Панталоне меняет позу – в глазах загорается огонь предвкушения хорошей беседы, Дотторе быстро его подхватывает. Маска Второго покоится на столе, ничто не мешает коллегам пристально изучать глаза друг друга без всяких стеснений. Дотторе – с любопытством, предвестником восторга учёного. Панталоне – с томным интересом зрителя в театре. – Разве же ты не находишь это красивым? – ... Я привык ценить суть вещи больше, чем её красоту. – Дотторе, ты не умеешь врать на темы, от которых далёк... – Считаешь, учёный не может быть сведущ в красоте? Вздор, Лоне. – Тогда, что являет собой красота для твоих глаз? Доктор хмыкает, позволяя повиснуть короткой паузе. – Фикция. – Звучит грубо, но в этой грубости Панталоне находит особую прелесть. Пальцы учёного замирают, отдаётся дань необходимому молчанию, это лишь пикантная специя беседе. – Неужели? – Роскошная фикция. – Сколь же слаб человек, позволивший фикции себя очаровать? – Он человек – это исчёрпывающее определение. И вновь банкир роняет смешок. Смех Девятого, при своей непродолжительности, вдумчив и многословен. – А человек – машина? – Далёкий от совершенства механизм. – Разворачивает учёный. Не покидало ощущение, что Панталоне уводит его в ловушку – Девятку подобное всегда забавляло. Хорошо зная принципы учёного, Панталоне переигрывал их в свою пользу. Лишь развлечение – но тому, сколь филигранно Делец использовал слова, можно было восхищаться. Интриган даже в простой беседе не терял своих нравов. – Но разве же несовершенное не уродливо? – Уродливо не более, чем со стороны механизма. Доктор отстраняет руку от лица, укладывая её на стол. Банкир напротив, складывает ладони в замок. – Уродлив ли я как механизм, Дотторе? Учёный склоняет голову. Он тихо усмехается – вот она, ловушка. – Лоне, ты безнравственнен. – Красота всегда безнравственна. Вернее, любая нравственность продаётся за красоту. – В твоём мире продаётся всё и за любую цену, Девятый. Банкир поднимается с места, он проходит пару шагов словно в задумчивости. Но это лишь выпад актёра – под движениями отчётливо угадывается приближение к Доктору. – Ты уходишь от темы.. С толикой недовольства мурлычет Девятый. Панталоне доставляло большое удовольствие всецело самому управлять руслом разговора. Слишком большое, чтобы Доктор ему это простил. Учёный склоняет голову вбок – сугубо любопытно, что ждёт за этим спектаклем, за чредой ловушек и риторических вопросов. – Слабость – вот, что уродство. – Подбрасывает Доктор, не то вопросительно, не то утвердительно, позволяя Дельцу играть с этой фразой и кромсать её как вздумается, даже провоцируя на это. Слова? Они не имеют значения, они лишь безвольные рабы идей, заключённые в многообразие трактовок. Но Девятого более чем устроил и такой довод – его можно было очень красиво отмахнуть, это было приятно. – Нонсенс. Слабо́ всё. Даже у тебя есть свои уязвимости... Учёный поднимает бровь – банкир сумел заинтриговать и явно этим доволен, беседа обретает твёрдость и теряет воздушность пространных размышлений. – Это очевидно, Доктор. Года процветания твоего гения не стёрли в тебе человека. – Продолжает Делец. Банкир ближе, он опирается на стол, намеренно касаясь руки учёного. Жест надменный, слова – наглость. Комплимент про гения оскорбителен, а оскорбление про человека льстит. Второй давно мог бы это прекратить, не гори в нём любопытство, не будь пред ним именно Панталоне... – К чему ты клонишь? – Ты уязвим. – Твоему эго просто льстят любые намёки на чужую уязвимость. Панталоне улыбается. О, похоже он сам оказался в ловушке. Но Делец находил в ловушках неподдельное удовольствие. Он наклоняется ближе, глаза в глаза, предвестники чувствуют дыхание друг друга. – Неплохо.. – Тихий шёпот вне игры, Делец хвалит чужие умения и подводит итоги. Впору ломать сценарий, ещё немного. Рука банкира тянется к лицу учёного, пальцы очерчивают скулы, Дотторе не спешит ни отстраниться ни приблизиться но улыбается шире, обнажая белизну клыков. – Так ты хотел этого? Необязательно было устраивать спектакль. – Он не закончен. – Голос Девятки опустился до полушёпота, в нём прослеживалась странная томность. – Уродливый ли я механизм, Доктор? Дотторе выдыхает. – Не в моих силах тебе ответить. – Почему же? – Я не смотрю на тебя как на механизм. – Отвечает Дотторе, понимая, что именно эту короткую фразу из него вытягивали всю беседу, именно на её добычу ушли последние мгновения заката. И он отдаёт её. Произносит медленно и размеренно. Дарит. Банкир получил своё – его искусство блеснуло ярко и идеально. Совершенно. Солнце садится. Девятый со спокойной душой затягивает Доктора в поцелуй.