Мои руки не дрожат

      Полицейский должен иметь гибкий ум, целеустремленность и самодисциплину. Он должен уметь докапываться до сути и не зацикливаться на одной конкретной теории или подозреваемом. Как хорошо, что он — бывший полицейский, думает Чжун-Хо. Он методично начиняет обойму патронами, то и дело скашивая глаза вправо. Фигура Ги-Хуна, облаченного в темную одежду, почти сливается с обстановкой. В номерах отеля, переоборудованных под стрельбище, полумрак, под светом софитов лишь шкафы вдалеке, завешанные мишенями. Справа гремит череда выстрелов — Ги-Хун разряжает обойму автомата в цель. Лишь одна пуля попадает в десятку, все остальные рассыпаются дырками по соседству. Чжун-Хо сглатывает и заставляет себя отвести взгляд. Ги-Хун разрешает любому из своей команды приходить в отель, чтобы потренироваться в меткости, но сам почти никогда не присоединяется к стрельбе. Возможно, тренируется в одиночестве, возможно, успел отточить навык за последние три года. Чжун-Хо не знает. Да и не стремится узнать. Его бесит, что он никак не может выкинуть этого человека из головы и сосредоточиться на поисках брата.       Это похоже на сумасшествие, происхождение которого для бывшего полицейского остается загадкой. Профессиональные навыки также играют против него. Он тенью следует за Ги-Хуном, пока тот обсуждает с Ву-Соком облаву на Ведущего: подмечает, как дергается острый кадык, как скапливаются над верхней губой бисеринки пота, как вздрагивает Ги-Хун, стоит ощутить спиной чужое присутствие. Пожалуй, этот момент Чжун-Хо нравится больше всего. Он наслаждается искрой испуга в глазах напротив, когда Ги-Хун, задумавшись, натыкается на него в полумраке, как судорожно втягивает воздух через приоткрытые губы. Чжун-Хо чувствует его страх и солоноватый запах пота, и это пробуждает в нем хищника. Дикая, звериная сущность властвует в нем во время полицейских облав, когда он, словно дикий зверь, идет по следу преступника, и тот же зверь откликается на Ги-Хуна.       Он хочет его. Хочет подчинить, обладать, заклеймить. Хищник чувствует слабость: Ги-Хун лишь прикидывается сильным. На самом же деле он балансирует на грани. В его движениях, изломе бровей, во взгляде сквозит отчаяние, и худшая сторона Чжун-Хо вожделеет его.       Он смотрит, как Ги-Хун идет к шкафам, чтобы заменить изрешеченные мишени на новые, как напрягаются мускулы на его руках, когда он отщелкивает обойму автомата, чтобы проверить, заряжена ли она.       Полицейский должен обладать выдержкой. Чжун-Хо же хочет обладать Ги-Хуном.       Поступь шагов теряется в звуках выстрелов, когда он оказывается за плечом у своей жертвы. Ги-Хун вздрагивает и резко поворачивается — теплое дуло автомата упирается полицейскому прямо в сердце. Тот спокойно отводит ствол в сторону кончиками пальцев.       — Ты напугал меня, — выдыхает Ги-Хун и опускает оружие. Его плечи ухают вниз, а с губ срывается вздох облегчения.       — Ты слишком напряжен, — говорит Чжун-Хо. Его взгляд, скользящий по чужой фигуре, почти осязаем — Ги-Хун на мгновенье сжимается, но после, словно решившись на шаг в пропасть, тут же вздергивает подбородок и облизывает губы. Смотрит с вызовом. Хищник в груди Чжун-Хо рычит, щекочет возбуждением внизу живота и готовится к прыжку. — Тебе не подходит это оружие. Слишком массивное.       Он забирает автомат из рук Ги-Хуна и протягивает свой пистолет, удерживая его указательным пальцем за спусковую скобу.       — И твоя стойка, — низкий голос касается уха Ги-Хуна, а руки скользят по бокам — ощупывают, сжимают и вместе с тем разворачивают корпус в правильное положение. — Она не совсем верна.       — Тогда помоги мне.       Чжун-Хо довольно скалится. Его не нужно просить дважды. Он прижимается сзади, обхватывая Ги-Хуна под грудью левой рукой. Вжимается пахом в его зад — он хочет Ги-Хуна здесь и сейчас, и возбужденный член, натягивающий ткань спортивных штанов, не оставляет места для иных подтекстов. Он сгибает левое колено, заставляя Ги-Хуна повторить движение и шагнуть вперед, ведет ладонями вверх, голодно сжимая жилистые бока через футболку, ощупывает напряженные бицепсы и направляет чужие руки с пистолетом.       — Согни левую, — обжигает дыханием шею и ведет кончиком языка за ухом вниз. Тело Ги-Хуна отзывается дрожью, а задница подается назад, притираясь к чужому стояку. Чжун-Хо широко ухмыляется и с силой сжимает пальцы на бедрах, фиксируя таз мужчины в одном положении. — Следи за дыханием. Твои руки не должны дрожать во время выстрела.       Он ждет с минуту, пока Ги-Хун послушно выровняет дыхание и прицелится, а после выдергивает футболку из-под пояса спортивных штанов, чтобы провести кончиками пальцев по подрагивающему животу вниз и сжать чужой возбужденный член через два слоя ткани. Ги-Хуна тут же пробивает дрожью, и он со стоном опускает руки с пистолетом, роняя затылок полицейскому на плечо.       — Как я могу сосредоточиться, когда ты меня отвлекаешь? — страдальчески стонет он, пока губы Чжун-Хо терзают его шею.       — Ты должен уметь совладать с собственными эмоциями, если решил ввязаться во все это.       — Вряд ли на играх кто-то будет касаться меня вот так, — шипит Ги-Хун. Он откладывает пистолет в сторону, упирается ладонями о столешницу и шире расставляет ноги — член Чжун-Хо восхитительно скользит по натянутой ткани между упругими ягодицами. С губ полицейского срывается рык.       — Прострелю бошку любому, кто посмеет!       Ги-Хун неожиданно смеется.       — Если наш план сработает, и ты будешь рядом, — он разворачивается, чтобы усесться на стол и притянуть бывшего полицейского к себе за ворот футболки. Длинные ноги обвивают его бедра, пока пальцы скидывают с плеч куртку, а после сдергивают футболку, заставляя Чжун-Хо поднять руки. Пальцы Ги-Хуна касаются суматошно и нетерпеливо, а дыхание частое, сквозь приоткрытые губы. Чжун-Хо не может перестать ухмыляться: он чувствует чужое возбуждение кожей, чует его в смеси парфюма, пота и разгоряченного тела, ощущает в прикосновениях пальцев к своему животу и бокам. Ги-Хун возится с ремнем на его штанах, и полицейский убирает его руки, чтобы быстрее избавить себя от остатков одежды.       — У меня не бывает осечек, — запоздало говорит он. — Если я и промахиваюсь, то только осознанно.       Он резко мотает головой, выбрасывая тут же возникшее перед глазами лицо брата, его кровоточащую рану на плече. Не сейчас. Не здесь. Не когда Ги-Хун жаждет его внутри, разводя свои длинные ноги в приглашении. Чжун-Хо останавливается, чтобы оценить открывшийся вид. Нужно отдать должное, к своим годам Ги-Хун выглядит хорошо: жилистый и подтянутый. Он словно прут, который пытаются разломать пополам, а он раз за разом разгибается, чтобы хлестнуть обидчика по лицу. Это заводит. Поразительное упрямство. Чжун-Хо вытаскивает из кармана брошенной на пол куртки смазку и упаковку с презервативом, на что его любовник лишь хрипло смеется.       — А я уж было поверил в страсть, — откликается он и тут же шипит, стоит влажному пальцу скользнуть в тугое кольцо мышц, игнорируя сопротивление.       — Я предпочел быть к ней готовым, — ухмыляется бывший полицейский, не сводя опьяненного взгляда с лица Ги-Хуна. Тот жмурится и тихо стонет, то и дело кусая тонкие, но такие желанные губы. Его пальцы сильнее впиваются в крепкие плечи, когда Чжун-Хо добавляет палец, растягивает сильнее.       На этом их диалог заканчивается. Как только Чжун-Хо понимает, что Ги-Хун начинает бесстыдно подмахивать ему бедрами, то отстраняется и, наспех раскатав по напряженно подрагивающему члену защиту, входит одним плавным движением. Голос Ги-Хуна низко вибрирует в волосах у виска, тощие щиколотки сплетаются на его пояснице, и бывшему полицейскому окончательно сносит крышу. Хищник упивается своей жертвой, двигаясь быстро и порой чересчур грубо — Ги-Хун вскрикивает, выгибается в его руках и лишь льнет ближе. Ему нравится подчиняться, нравится отдавать контроль. Губы Чжун-Хо скользят по напряженному горлу, рассыпают на острых плечах кровавые метки, пока они оба не достигают разрядки.       Это какое-то безумие, но до чего же упоительное. Чжун-Хо смотрит на то, как Ги-Хун вытирает футболкой следы их близости — он может убрать семя, но от меток на плечах и шее так просто не избавиться. Эта мысль греет где-то за ребрами, сытый зверь рокочет глубоко внутри. Ги-Хун ловит его взгляд и смущенно ведет плечом. Чжун-Хо смеется, вот уж скромник. Все еще будучи нагим, он протягивает Ги-Хуну пистолет и встает сзади, чтобы напомнить про правильную стойку.       — Издеваешься? — хмыкает тот.       — Нет. Я говорил серьезно. Ты должен уметь защитить себя в любой ситуации, — он ведет костяшкой указательного пальца по линии позвоночника Ги-Хуна и целует в выступающий позвонок на шее. — Не дай рукам подвести тебя.       — Я научился защищать то, что мне дорого.       Цедит Ги-Хун, удерживает правильную стойку, а после внезапно поворачивает голову и серьезно смотрит на Чжун-Хо.       — То, что произошло между нами… Ничего не значит.       Ги-Хун нажимает на курок. Его слова звучат пушечным выстрелом, в то время как пуля попадает в девятку.

***

      Он снова был на этом чертовом острове. Петлял по подземным коридорам, раскинувшимся под игровыми аренами подобно кровеносной системе. Над головой протопало множество ног, и Чжун-Хо замер, прислушиваясь. Там, уровнем выше, располагались уже знакомые ядовито-розовые коридоры, в которых, судя по звукам, царил настоящий хаос.       Чжун-Хо тихо выдохнул через приоткрытые губы, подсобная лестница жалобно заскрипела под подошвами его ботинок. Замер у двери. Пистолет был продолжением руки, в кармане — несколько обойм. Даже если не хватит — оружие он раздобыть сумеет.       Главное, чтобы Ги-Хун был жив.       Давно было пора себе признаться, что он смог добраться сюда исключительно на желании вытащить того из смертельной опасности. Разумеется, он все еще надеялся найти брата, но за последний год эта цель потускнела. Чжун-Хо многократно проигрывал в голове их встречу и с каждым разом отчетливее понимал, что совершенно не знает, что сказать. «Зачем, брат?». Он был почти уверен, что Ин-Хо ответит привычное: «Ты не поймешь». Их личный конфликт тянулся уже много лет, с тех самых пор, когда старшего брата с позором уволили из полиции, и сейчас Чжун-Хо чувствовал, что вектор его приоритетов сменил направление.       Он пришел за Ги-Хуном.       Он руководил поисками, потерял множество людей, пережил предательство капитана, который драгоценные дни водил его за нос, выжил в схватке и вплавь добрался на остров с одной целью — забрать Ги-Хуна живым и невредимым.       Их последние встречи были посвящены отработке выстрелов, самообороне и разработке тактики. А еще сексу. Чжун-Хо непроизвольно ухмыльнулся. Пусть Ги-Хун рассматривал это исключительно как снятие напряжения, пусть каждый раз повторял, что это ничего не значит, Чжун-Хо чувствовал, видел, как мужчина тянется к нему, как расслабляется в его присутствии. Ги-Хун жаден до ласки, словно бродячий пес. Чжун-Хо был серьезно намерен его приручить. Завладеть не только телом, но и душой. Сделать все, чтобы Ги-Хун был его. Чтобы так же самоотверженно хотел быть рядом, как стремился остановить игры.       За дверью послышалась стрельба. Стена задрожала от удара чего-то тяжелого. Мимо пробежало несколько человек. Череда выстрелов смолкла. Тишина. Пора, решил Чжун-Хо, и осторожно шагнул в розовый коридор. Возле стены бесформенной кучей сидел треугольник. Его форма была испачкана брызгами крови — пуля угодила прямо в живот, и, видимо, он до последнего пытался ее зажимать. Несколькими этажами выше послышались выстрелы, и Чжун-Хо непроизвольно пригнулся. А после заулыбался. Вряд ли это бунт среди работников. Он был уверен: игроки выступили против системы. И только один человек мог все это организовать.       Ги-Хун жив.              Он должен найти его.       Эти две мысли стучали в голове, когда Чжун-Хо сдернул с треугольника маску. Когда мчался по коридорам. Когда заглядывал в лица мертвых игроков. Не он. Не он. Не он. Пуля просвистела совсем рядом, и осколок стены чиркнул по щеке, оставляя саднящую царапину. Не сейчас. Некогда. Весь павильон походил на муравейник — тут и там мелькали то розовые, то зеленые костюмы, раздавались выстрелы, гремели взрывы. Женский роботизированный голос призывал игроков сложить оружие и вернуться в зал, но все просьбы тонули в звуках бойни.       Чжун-Хо прорывался в комнату управления. Ги-Хун точно будет там. Как и его брат. Сердце заполошно забилось: этих двоих связывали смертельные отношения. Что если он не успеет? Что если Ин-Хо убьет Ги-Хуна?!       Он поднял к сканеру маску. Только бы успеть. Успеть! Чжун-Хо ворвался в зал управления и тут же выставил руки с пистолетом. Огляделся. Куча экранов. Мертвые треугольники за компьютерами. Брызги крови. Шорох и… Он выстрелил быстрее, чем успел подумать. Пуля пробила маску главного квадрата, и тот мешком упал на землю. Чжун-Хо слизнул капельки пота над верхней губой и прищурился, бегло осматривая помещение.       Никого.       Он подошел к экрану с камерами, чтобы найти там Ги-Хуна, когда боковая дверь тихо отъехала в сторону. Чжун-Хо резко повернулся. В зал вбежал уставший, растрепанный, забрызганный кровью Ги-Хун с пистолетом наперевес.       — Чжун-Хо... — удивленно проговорил он и как-то растерянно обернулся за плечо, в темноту коридора. — Что ты тут…?       — Ги-Хун! — с облегчением выдохнул полицейский и сделал шаг навстречу, когда в темноте коридора показалось бледное, слишком знакомое лицо. Ин-Хо стремительно приближался к ничего не подозревающему Ги-Хуну со спины. Ведущий тоже заметил брата. Его облаченная в перчатку рука дернулась вверх… Чжун-Хо выстрелил на опережение.       Все произошло так быстро…       Пуля стремительно вошла в плечо Ин-Хо.       В груди Чжун-Хо разлилось странное болезненное тепло.       Из дула пистолета Ги-Хуна вырвался едва заметный дымок.       Решающая минута растянулась на целую вечность. А после время вновь понеслось галопом.       Ги-Хун резко опустил пистолет и присел на корточки рядом с зажимающим рану Ин-Хо. Нужно было срочно остановить кровотечение. Они и так потеряли слишком много крови, времени и сил. Нужно было выбираться.       Чжун-Хо остекленевшим взглядом смотрел в черный потолок. Если бы пуля в одно мгновение не разорвала его сердце на куски, он бы успел подумать, что Ги-Хун был прав.       Тот действительно научился защищать то, что ему дорого. Его руки больше не дрожали.