Языковой барьер (Language Barrier)

Помимо самого факта заключения — а это уже само по себе ужасно, как бы вежливо не обращались с ними стражники, — Бильбо, если бы его спросили, назвал бы худшим во всем этом одно: невыносимую скуку. По его наблюдениям, гномы по своей природе были совсем не склонны к безделью, и простое отсутствие хоть какого-нибудь занятия постепенно сводило их с ума. Бильбо делал все, что мог, чтобы сдержать этот натиск. Он тихо разговаривал с каждым из них на любую тему, какую те не пожелают: обсуждал рецепты с Бомбуром, беседовал о литературе с Балином — он был более чем готов внести свой вклад в их ментальное здоровье. Бофур предпочитал обсуждать разные сорта эля, что Бильбо пробовал за свои годы, и лишь однажды посетовал, что отправился в этот поход из-за обещания бесплатного пива. Бифур был единственным гномом, с которым Бильбо не мог по-настоящему разделить разговор, но, казалось, сам его тихий, молчаливый визит был для гнома утешением, и потому он приходил, когда мог. Торин не просил почти ничего, кроме новостей о других и любой информации, которую Бильбо мог собрать о страже. Его интересовала точная схема тюремных коридоров вплоть до каждой ступеньки, маршруты, по которым ходили охранники, и сколько их было. Бильбо рассказывал все, что удавалось узнать, запоминая мельчайшие детали. Торин полагал, что все это может пригодиться при побеге, а пригодится оно или нет — хотя бы отвлекает, и на том спасибо. Хотя однажды Бильбо застал его в тени грусти: Торин сидел на полу, прислонившись к стене у решетки, и поджал колени к груди, чтобы опереться на них локтями. В ту ночь он проговорил с Бильбо почти до утра, голос его был низким и густым, как дым, и в тот раз он говорил об Эреборе. О его залах и переходах, о великолепии шахт, о рыночных площадях и тронных залах, о пещерах, до сих пор скрытых в глубинах, и о блеске золота, пробегающем жилками по скалам. Бильбо сидел так близко к решетке, как только позволяли прутья, просунув руку внутрь и сжав ладонь Торина. Для Торина он, быть может, и был невидимкой, прохладным прикосновением, которое невозможно различить. А для Бильбо его призрачная рука была заключена в ладони Торина, и он просто сидел и слушал, едва замечая, как губы мягко коснулись тыльной стороны его руки, когда Торин поднял ее, и дыхание теплым, влажным облаком касалось кожи, пока тот рассказывал о своих воспоминаниях об Одинокой горе. На следующее утро от этой странной меланхолии не осталось и следа, и вместо нее вернулся знакомый Бильбо требовательный, жаждущий ответов Торин. Бильбо рассказывал все, что мог, стараясь успокоить его тревогу вестями о спутниках, и если он вновь протянул руку, то, что ж, никто бы ее не увидел. Настоящую проблему представляли Кили и Фили. Именно они впадали в самое глубокое уныние, в такое мрачное настроение, с которым Бильбо не справлялся ни шутками, ни поддержкой, как бы ни старался. В одну темную ночь, когда Бильбо застал Кили в тревожном, прерывистом сне, — он всхлипывал, выкрикивая что-то из кошмара, о котором отказывался говорить, — юный гном признался вполголоса, что никогда в жизни не был вдали от брата. Никогда, за все свои годы. Для Бильбо это было удивительно, но вместе с тем и до боли понятно. Он ощутил укол сострадания, окрашенный собственной тоской по дому, ведь он прекрасно знал, каково быть вдали от всего, что тебе знакомо. Озаренный внезапной мыслью, Бильбо предложил передавать между ними послания и все, что те захотят сказать друг другу. Кили поднял лицо, до этого уткнувшееся в колени, и в его заплаканных глазах впервые за несколько недель вспыхнула жизнь. Бильбо мысленно выругал себя за то, что не догадался раньше. Он ведь столько раз уверял каждого в том, что с их братьями и кузенами все в порядке, но никогда не думал о том, чтобы передать им их слова, поэтому теперь он был полон решимости исправить эту ошибку. Каждый из гномов с радостью ухватился за возможность передать весточку своим близким, но никто не был так воодушевлен, как двое молодых братьев. Они подхватили идею с пылким энтузиазмом: сперва обменивались простыми приветствиями, затем шутками, воспоминаниями, и вообще всем, что приходило в голову и чем хотелось поделиться друг с другом. Бильбо был не более чем посыльным, и ему вполне хватало этого — лишь бы видеть, как лица этих двоих озаряются улыбками при каждом новом слове, которое он приносил. Идея о том, что Бильбо может быть полезен еще больше, пришла в голову Фили, особенно когда он узнал, что хоббит владеет только всеобщим наречием. Кхуздулу они его учить не собирались, и Бильбо, конечно, не обижался на это. Однако они знали несколько других языков, один из которых, как объяснил Фили, они выучили в Синих горах. Там обитали поселения Людей — скорее кочевников, чем горожан, — и у них был свой собственный язык. Бильбо удивило, что Торин сам настоял, чтобы они его выучили так же, как и он сам. Видимо, при всей своей неприязни к чужакам, Торин обладал некоторой долей проницательности и понимал, что умение разговаривать с теми, с кем ты торгуешь, было весьма полезным. Более того, добавил Фили, вряд ли эльфы знали этот язык, а значит, возможно, это можно будет обернуть себе на пользу. Фили и Кили решили взять на себя задачу обучить Бильбо нескольким фразам. Тот с энтузиазмом повторял их, как попугай, говоря по памяти на непонятном языке. Несмотря на их восторг от уроков, хоббит сомневался, что это будет полезно, поскольку чтобы говорить на этом языке свободно потребовалось бы много времени, а у Бильбо все еще теплилась надежда, что им удастся сбежать до того, как это произойдет. Они превратили все это в игру, и взломщик не стал им перечить, ведь его собственная скука после недель, проведенных в тенях, тоже давала о себе знать. Правила были просты: он должен был выучить несложную фразу и повторить ее другому, и только тогда они рассказывали ему ее значение. Разумеется, некоторые из них оказывались непристойными — Кили и Фили все еще были очень молоды, и шутки о кишечнике и задницах казались им верхом остроумия, — но в этом не было ничего дурного и никто от этого не страдал. Одной конкретной фразе они придавали особенно большое значение, и Бильбо, снова и снова пробуя произнести ее, заставлял свой язык с трудом формировать резкие слоги и скрипучие звуки. — Но что это значит? — пожаловался он, наконец сумев выговорить ее на третий раз. — Это традиционное приветствие, — торжественно заявил Фили, но Бильбо в это не поверил, пока Кили не дал ему тот же ответ почти машинально. — Да-да, традиционное приветствие. Очень важная фраза. Надо же знать, как поприветствовать человека, прежде чем начнешь с ним торговать. — Звучит разумно, — согласился Бильбо, хоть и с сомнением, и с тех пор он повторял эту фразу все увереннее. С Хоббитона до Синих гор не так уж далеко, а знать пару выражений на языке Людей, глядишь, когда-нибудь и пригодится. Мало ли как обернется судьба. После того как им удалось сбежать из тюрьмы в Лихолесье, еще и в бочках, уроки, казалось, вылетели у них из головы, и только в Озерном городе, оказавшись среди Людей, Бильбо вспомнил о них. Жаль, что эти конкретные Люди охотно говорили на всеобщем, а то он бы с радостью пустил в ход все свои знания. Впрочем, в их отряде был еще как минимум один человек, который говорил на этом языке, и Бильбо был полон решимости его удивить. В Лихолесье он уже устроил Торину пару неожиданных сюрпризов, но какая-то озорная, Туковская часть в нем не была удовлетворена этим. Где-то на задворках его памяти еще жили не столь уж давние воспоминания — насмешливые слова о том, что он бакалейщик, что он бесполезен, — и хотя Торин за них тысячу раз извинился, и его мнение тоже давно изменилось, эти слова все же раздражали Бильбо, сидя занозой в душе. Кроме того, в памяти осталось лицо Торина в те немногие моменты удивления: как его голубые глаза расширялись, губы чуть приоткрывались, и изумление постепенно уступало место искренней радости. А затем — награда, редчайшее сокровище: настоящая улыбка Торина Дубощита. Устоять перед искушением увидеть ее вновь было выше сил Бильбо, и, пусть это было эгоистично, он хотел, чтобы эта улыбка принадлежала только ему. Если такая малость могла ее обеспечить, что ж, Бильбо был более чем готов попробовать. Оставался только один вопрос — когда. Конечно, устраивать сюрприз на глазах у всех было бы неразумно, поскольку даже если бы никто из них не сказал ни слова, потом они наверняка отсыпали бы пару насмешливых комментариев, а Бильбо интересовало только мнение Торина. Он решительно отказался вникать в причины этого желания; куда лучше было думать о том, когда и как преподнести свой маленький сюрприз, чем разбираться в собственных мотивах. В конце концов, момент сам пришел к нему, к тому же совершенно случайно. Постоялый двор в Озерном городе оказался с шумным, оживленным общим залом, где подавали неплохой картофельно-мясной пирог, особенно вкусный под кружку эля. Гномы вызывали живейший интерес у местных жителей, поэтому любопытные Люди подходили один за другим, и остальные начали рассказывать им о своих приключениях. А почему бы и нет, если в ответ можно было получить кружку эля? Некоторые, впрочем, держались в стороне: Ори, например, частенько прятался у себя в комнате, Торин тоже избегал общества Людей и предпочитал либо компанию гномов, либо вовсе одиночество. Вот в таком одиночестве Бильбо и застал его за столом в общем зале, с тем самым пирогом перед собой и кружкой эля под рукой. Это была возможность, которая едва ли не умоляла, чтобы ее ухватили, и Бильбо немедля воспользовался ею, как только она представилась. Торин едва взглянул на него, когда хоббит сел рядом, лишь отрывисто поздоровавшись, и в тот самый момент Бильбо понял: пора. Слова прозвучали резко, с хрипотцой, совсем не как благозвучный вестрон. Они рождались где-то в глубине горла, но язык помнил их хорошо: недели, проведенные в игре с братьями, отточили их до автоматизма, и Бильбо с уверенностью произнес свое традиционное приветствие в манере людей кочевых племен Синих гор. Вот только реакция, которую он получил в ответ, оказалась... не совсем такой, как он ожидал. Во-первых, не было никаких расширенных глаз, тихих возгласов удивления или потрясения. Вместо этого Торин поперхнулся последним куском пирога, едва не задыхаясь. Его лицо вспыхнуло таким багровым оттенком, какой Бильбо видел всего пару раз в жизни, и обычно такие случаи сопровождались куда большим количеством алкоголя, чем в этот раз. Замахав рукой, Торин нащупал кружку с элем, едва не опрокинув ее от поспешности, схватил обеими руками и стал отчаянно пить, только после этого сумев откашляться, с трудом избавившись от полезшего не в ту глотку куска пирога. Бильбо неуверенно похлопал его по спине, сам пылая от смущения, хотя, в сущности, не понимал, чего это он стыдится. Тем не менее, было очевидно: что-то пошло не так. Он сжал ладони и начал мять их одну в другой, глядя, как Торин отмахивается от него, делает еще один глоток, потом — глубокий вдох, еще один... постепенно приводя дыхание в порядок. Наконец Торин повернулся к нему, и хоть в прищуренном взгляде и читалось нечто похожее на удивление, никакого намека на радость в нем не было. Хрипло он выдохнул: — Где ты этому научился? — Это же… традиционное приветствие, разве нет? — нерешительно ответил Бильбо. Вопрос тотчас же показался ему до нелепости глупым. Даже Люди вряд ли бы подавились на ужине от какого-то приветствия. — Пожалуй, в определенной компании — может быть, — сухо сказал Торин. — О-о… — протянул Бильбо, поджав губы. Пропади они пропадом, эти два мелких засранца! Он надеялся, что у них белье сядет после стирки. — Тогда скажи мне, что именно я сказал? Торин заметно замешкался, и это не внушало доверия. Наконец он наклонился ближе и прошептал ему на ухо. Бильбо резко кивнул и тут же отпрянул назад. К черту севшее белье принцев — теперь он всей душой надеялся, что прачка накрахмалит их исподнее до состояния деревянных досок, а мыла в полоскание оставит столько, чтобы они неделю не могли перестать чесаться в самых чувствительных местах. — Ясно. Значит, не совсем традиционное, — буркнул он сквозь зубы. — Я бы так это не назвал, — спокойно ответил Торин, и в уголках его губ мелькнула улыбка. Глаза его были не удивленными и не восхищенными, но в них отражалось тепло. — И я это сказал. Тебе, — произнес хоббит с легким оцепенением. Честное слово, после всего, что он сделал для этих двоих, вот так ему отплатили? Если их белье не взбесит их в течение недели, Бильбо клянется утащить его и сжечь при первой же возможности. Эта мрачная решимость, кажется, развеселила Торина. Он даже усмехнулся по-настоящему, и от этого Бильбо слегка поежился. — Да, ты это сказал. Считай, тебе повезло, что я не принял твое предложение. Бильбо с трудом сглотнул, прикусил губу. О, это было… ох. Совсем не то, о чем он думал. Или не совсем? Он и не представлял… хотя… ох. — Да, разумеется. Везучий я, что и говорить. Торин подпер подбородок одной рукой, поставив локоть на стол, и рассматривал Бильбо между опущенными ресницами. — И кто же, напомни, тебя этому научил? — Хмм, — хоббит сделал вид, будто внезапно заинтересовался своей кружкой. — Ты знаешь… не припомню что-то. Возможно, ему не суждено было получить это сладкое удивление, эту редкую улыбку гнома, по крайней мере, не сегодня, но взамен ему досталось кое-что еще более редкое, почти неуловимое. Торин громко рассмеялся мягким, глубоким смехом, который омыл Бильбо, словно мягкая волна, наполняя теплом. — Удивительно, как у тебя вдруг отбивает память, когда тебе удобно. — Не понимаю, о чем ты, — уклончиво отозвался Бильбо, отпив немного пива. У Людей оно, конечно, слабовато, но по вкусу вполне не дурно. — Нет? А я-то думал, ты без труда припомнишь, кто именно учил тебя говорить о коленях и бедрах и где им полагается находиться. — Не думаю, что есть необходимость говорить об этом в таком грубом тоне, — заметил Бильбо строго, будто бы с укором, но Торин снова усмехнулся, и это был еще один неожиданный дар, под стать первому. — Я провел большую часть своей жизни в рядах воинов, — сказал он, глаза его по-прежнему светились весельем. — Поверь, я выражаюсь весьма деликатно. Хотя я считаю, что это ты начал. — Неосознанно! — горячо возразил Бильбо. Он бросил на Торина косой взгляд и понизил голос, чтобы его не услышали за гомоном в общем зале, полном людей и гномов. Веселье Торина было само по себе первоклассным удовольствием, и Бильбо вовсе не стремился делиться им с остальными. — Вряд ли меня можно в этом винить. Вот если бы я всерьез начал рассказывать, как именно мой зад оказался меж твоих коленей — тогда, пожалуй, и была бы моя вина. Тяжелая ладонь опустилась ему на шею, теплые, крепкие пальцы сжали ее мягко, но ощутимо, и Бильбо затаил дыхание, когда Торин наклонился ближе, чем того требовали приличия. — По-моему, это прозвучало достаточно однозначно, мастер Бэггинс. Бильбо сглотнул, во рту внезапно пересохло, а большой палец гнома медленно описывал круги на его шее. Неужели Торин и вправду… предлагает?.. Но ведь это невозможно… Он закрыл глаза, вздрогнув, когда большой палец пробрался под воротник, прошелся по изношенной ткани и провел по шее. Он замер в ложбинке за ухом, ласково поглаживая это крошечное, чувствительное место с неожиданной бережностью. — Стоит ли мне тоже говорить прямо? — прошептал Торин, низко, почти шелком по коже. — Думаю, ты сказал уже достаточно прямо, — прохрипел Бильбо, прячась за краем своей кружки. Он бросил осторожный взгляд на их товарищей. Никто не обращал на них ни малейшего внимания, каждый был по уши в своей кружке или в следующем залихватском куплете. Кили и Фили сидели у очага в окружении людей, и, судя по взрывам хохота и все прибывающей толпе, их байки пользовались немалым успехом, да и кружки у них никогда не пустели. Они, эти двое, и были причиной, по которой Бильбо вообще заговорил этим вечером. Но сейчас им двигало уже совсем иное воспоминание: о руке, сжавшей его ладонь, о мозолистых пальцах, вдавившихся в кожу, и о дымном голосе, рассказывающем о Горе так, что у Бильбо самого сжималось сердце от тоски по месту, которого он никогда не видел. Все в отряде были вполне довольны выпивкой и песнями, и никто не заметил, как он просунул руку под стол и нащупал колено Торина, крепко сжав его своими маленькими пальцами. Более крупная рука накрыла его собственную, потянув ее вверх, и Бильбо с трудом втянул воздух, почувствовав, что лежало под плотной тканью: твердое, налитое и очень живое. — Такого красноречия достаточно? — хрипло выдохнул Торин, голос его сорвался, когда хоббит порывисто сжал пальцы, и объем под ними стал достаточно большим, чтобы заполнить всю ладонь. — Возможно, — пробормотал Бильбо и снова сжал руку, прежде чем встать, допивая остатки из кружки. Он мягко стряхнул с шеи ладонь Торина и, не оборачиваясь, добавил: — Я куда лучше изъясняюсь наедине. Он не стал дожидаться, пока за ним последуют, а просто направился сквозь толпу подвыпивших неуклюжих людей, благодарный за то, что его ум пока оставался достаточно ясным, чтобы обойти всех и ни на кого не напороться. Узкую лестницу, ведущую к их комнатам, Бильбо обнаружил без труда и быстро взбежал по темному пролету наверх. Не успел он вскрикнуть от неожиданности, как сильные руки подхватили его, и он стал сопротивляться, когда его развернули, а крупное тело прижало хоббита к стене. Руки Бильбо зацепились за тяжелый воротник и длинные волосы, и на мгновение его взгляд мельком уловил пылающие голубые глаза на бородатом лице, прежде чем Торин уткнулся лицом в его шею, грубая щетина обожгла нежную кожу, а зубы легонько вонзились в нее, оставляя след. — Это… — Бильбо задыхался, закрывая глаза и беспомощно пытаясь найти место, за которое можно было бы ухватиться, но нащупал только длинные прохладные волосы, в которых запутались его руки, а ногти царапали тонкую ткань рубашки Торина. — Это не совсем на... наедине. Горячее дыхание коснулось его уже влажной шеи, когда Торин рассмеялся, прижавшись к нему: — Не бойся, маленький хоббит. Я — сама осмотрительность. Большие ладони легли ему под ягодицы, подхватили с легкостью, и, возможно, Бильбо и должен был возмутиться тем, что его так просто несут. Но это, конечно, не должно было вызвать в нем яркую волну возбуждения, когда он ощущал доказательство силы Торина, который так легко нес хоббита, поднимаясь по лестнице, пока взломщик цеплялся за него, прижимая колени к бокам гнома. Бильбо не имел ни малейшего понятия о расстоянии, знал только, что Торин быстрыми шагами несет его по коридору в одну из комнат. Он не знал, была ли это комната Торина, но дверь открылась под неловким поворотом ключа, и они оказались в темноте, а слабый свет из коридора исчез, когда дверь захлопнулась с толчком ноги. Бильбо прикусил губу, готовясь почувствовать под спиной мягкость постели и тяжесть тела между своих ног, потому был весьма удивлен, когда обнаружил себя верхом на коленях Торина, а сам гном уже растянулся на кровати. Большие ладони скользили по нему с удивительной нежностью, даря легкие касания кончиками пальцев, очерчивая ключицы, затем спускаясь по рукам, пока Торин не обхватил его запястье. — Ты такой крошечный, — прошептал он, и Бильбо напрягся, уже собираясь возразить, но слова растворились в стонах, когда сильные руки провели вверх по его бокам, ныряя под рубашку. — Такой легкий. Кости такие тонкие. Будто держу в руках птичку. — Я куда крепче, чем кажусь, — выдохнул Бильбо и вдруг понял, что все эти легкие, неуловимые прикосновения были не просто лаской. Жилет исчез. Нарукавников больше не было. Пуговицы рубашки — расстегнуты. Он и не заметил, когда все это произошло. Сильные пальцы коснулись обнаженной кожи, едва скользнули по ней, и у Бильбо вырвался стон, пока сам он упирался ладонями в твердую, широкую грудь гнома. — Крепкий, да, — пробормотал Торин, голос его был почти бархатным, и хоть Бильбо чувствовал, как гном шевелится, в темноте жаркое прикосновение губ к шее застало его врасплох. — Ты не раз доказал это. Но я надеюсь, ты не будешь возражать, если я все равно буду нежен. «А есть другой вариант?» — с удивлением подумал Бильбо, и на миг представил, каким мог быть Торин, если бы не старался быть нежным. Яркая волна желания от одной этой мысли заставила хоббита затаить дыхание, и, возможно, об этом стоило бы попросить в другой раз. Сегодня казалось проще расслабиться под легким прикосновением грубых ладоней и кончиков пальцев, которые спускались по его рубашке. Ткань зашуршала, когда ее отбросили в сторону, и чистоплотный хоббит на секунду забеспокоился о грязном полу, о складках… А потом губы Торина коснулись его груди, зубы резкой, сладостной болью впились в сосок, и Бильбо вскрикнул, схватив голову Торина обеими руками, когда тот заиграл с маленьким бугорком между зубами. — Ах… о-о, — простонал взломщик, пальцы которого запутались в темных прядях, когда Торин двинулся к другой стороне, повторяя то же самое, лаская, кусая, пока и второй сосок не напрягся — распухший, покрасневший, готовый к новым прикосновениям. «Нежность по-гномьи все же отличается от хоббитской», — смутно подумал Бильбо, едва соображая, и сильные руки подхватили его под ягодицы, легко приподняв, чтобы Торин смог уткнуться лицом в гладкую кожу его живота. Было щекотно, и Бильбо извивался, сдерживая смешок, пока гном терся о него щетиной с удивительным энтузиазмом. А вот влажные прикосновения его рта были куда приятнее: язык скользнул по пупку, затем опустился ниже, подбородок мягко уперся в пояс, и Бильбо просунул руку между их телами, поспешно расправляясь с застежками. Это казалось почти грубым, как будто он требовал от Торина сделать что-то своим ртом, находящимся так близко к его возбужденному члену. Трудно было беспокоиться о манерах, когда Торин нетерпеливо терся носом о его пальцы, каждый раз приближаясь языком к тому месту, где Бильбо так отчаянно этого хотел, и когда он наконец коснулся гладкой головки его члена, взломщик задрожал, отчаянно сжимая в руках тонкие косы Торина. Тот только на миг оторвался, чтобы прошептать: — Постарайся не оторвать их, — и тут же склонился вновь, полностью поглотив Бильбо в теплой, влажной глубине своего рта. Он и представить себе не мог подобного. Даже в самых смелых мыслях ему никогда не приходило в голову, что Торин — Торин! — будет вбирать его с почти яростной жаждой, крепко сжимая его бедра и подталкивая к движению. Нерешительно Бильбо подался вперед, проникая глубже в это темное, горячее блаженство. — Ох, ты... — прошептал он, закрыв глаза, потому что в темноте все равно ничего не было видно. Воображение рисовало перед ним лицо Торина, как он может выглядеть с приоткрытым ртом и опухшими губами, позволяющими Бильбо проникнуть между ними. Изгиб его языка под стволом — теплый, приглашающий, как шелковое ложе. Как такое возможно? Как он оказался здесь, на коленях у Торина, двигаясь в его рту с такой смелостью? — Твой рот... — простонал он, едва осознавая, что говорит, хотя слова отражали его мысли. Крик его перешел в бессвязные звуки, когда Торин глухо застонал в ответ, как будто соглашаясь, что его рот — прекрасное, восхитительное место, и Бильбо должен наслаждаться им в полной мере. Сознательно он того хотел или нет, но хоббит подчинился невысказанной команде: обхватил обеими руками тонкие косички и стал плавно двигаться вперед, в эту изумительную, влажную глубину. На миг ему даже вспомнилось, как держат поводья пони, и он едва не рассмеялся, прикусив губу. Он ведь действительно ехал, как ему казалось, ехал по скользкой тропе, проложенной ртом и языком, и эту мысль он решил оставить при себе, спасибо большое. Любая тень юмора моментально исчезла, когда одна из рук Торина скользнула с его ягодицы вниз, а толстый палец лег на кожу, прошел пониже… и замер. Замер и Бильбо. Оба затаили дыхание. Торин осторожно позволил ему выскользнуть изо рта, не отрываясь, правда, насовсем — губы все еще оставались рядом, теплыми, мягкими, почти утешающими, прикрывающими влажную кожу от прохлады воздуха, и тихо, почти нежно, он прошептал: — Нет? Простой вопрос. В нем не было ни давления, ни требования, как не было их и в прикосновениях, и Бильбо подозревал, что если он откажется, то эта ночь все равно закончится достаточно приятно, без разочарований с обеих сторон. И все же… все же… — Да, — выдохнул он, растаяв в тихом стоне, когда Торин с одобрительным рычанием вновь взял его в рот, а вибрация этого звука прошла сквозь Бильбо, словно отозвавшись в самых глубинах тела. На этот раз палец не колебался. Он уверенно скользнул между мягкими, сведенными от напряжения половинками к самому центру, к крошечному, скрытому отверстию, и, пока горячие губы Торина обволакивали его, подушечка пальца мягко, но настойчиво начала входить внутрь. Бильбо уронил голову, подбородок уткнулся в грудь, дыхание сбилось в рваные, отчаянные вздохи. О, как же это было странно — никто и никогда не прикасался к нему так, даже в юношеских, неуклюжих попытках. Он и слышал-то о подобном только вскользь, а уж представить, что сам окажется в таком положении, и вовсе не мог. Никогда бы не подумал, что будет вот так, задыхаясь, сидеть верхом на коленях у гнома. Никогда бы не подумал, что будет стонать с жалобной тоской, когда палец, скользнувший внутрь, вдруг выйдет, но только чтобы через мгновение вернуться, смазанный чем-то, чего хоббит не мог распознать. Темнота отняла у него зрение, и Бильбо мог только чувствовать и слышать: слушать непристойные влажные звуки, которые издавал его член, когда Торин сосал его; чувствовать странное, непривычное давление сначала снаружи, потом изнутри, и как тело само понемногу принимало в себя чужой палец. Казалось, прошло всего несколько мгновений, прежде чем он не смог сдержать натиск ласкового языка в сочетании с неуступчивым давлением пальца Торина внутри него. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что стоило как-то предупредить Торина, а не просто судорожно дернуть за косы, издавая стоны и задыхаясь одновременно, когда Торин чуть не подавился, и теперь, независимо от того, собирался он глотать или нет, выбора уже не было. Он все еще дрожал и прерывисто вздыхал, когда гном отстранился, схватил его за плечо свободной рукой и притянул к себе, чтобы захватить в плен его протестующий рот, делясь собственным солено-горьким вкусом. — Ты наглый маленький проказник, — выдохнул Торин ему в губы, и хоббит даже не пытался возразить. Резким движением Торин выдернул косы из его ослабевших пальцев, и Бильбо вскрикнул, когда вдруг оказался перевернут. Спина оказалась на мягком матрасе, как он и представлял, но дрожь пробежала по телу, когда штаны были сдернуты прочь, а ноги — широко разведены, и толстый палец внутри него вошел глубже, уверенно, с настойчивой силой, заставляя его сопротивляющееся тело уступать, и подготавливая к тому, что должно последовать дальше. — Тише, — мягко успокоил Торин, и теплая ладонь легла ему на заднюю сторону бедра, осторожно надавив, поджимая ногу к груди. Это положение оставляло Бильбо полностью открытым, уязвимым, хоть все и скрывал мрак. Большой палец чуть заметно погладил кожу под коленом, но это едва отвлекало его, когда Торин погрузил палец глубже. Это было странное и в то же время приятное ощущение — быть раскрытым таким пошлым образом, и тут уже другой палец с трудом пробился к первому, скользкий и нетерпеливый. — Ох… — простонал Бильбо, протягивая руки и блуждая ими в пустоте, пока не наткнулся на твердые плечи, все еще покрытые рубашкой. Это было несправедливо, что он был уже весь обнажен, а Торин все еще нет, но Бильбо не мог найти слов, чтобы протестовать. Только тихие мольбы срывались с губ, пока Торин ласкал его толстыми пальцами. Хоббит вцепился в рубашку под рукой, тонкая ткань смялась в его руках, и он вздрогнул, почувствовав, как гном шевельнулся, наклонив голову, чтобы нежно укусить его внутреннюю часть бедра. Скрестившиеся ощущения — царапающая щетина, острые зубы, жар дыхания на коже — вырвали из него новый крик, в ответ на который раздался гортанный стон. В этот момент Бильбо с пронзительной ясностью осознал: Торин хочет его. Он знал это и раньше — конечно, знал, лежа с ним в одной постели, — и все же почувствовать это, такое явное доказательство: его прерывистое, отчаянное дыхание, тихий стон, сопровождающий каждый выдох, словно он на грани… — В-возьми меня, — прошептал Бильбо. Был ли это его собственный низкий, хриплый голос? Болезненная потребность, мольба в нем — неужели это был он? Торин застонал, прижавшись к голой, покусанной коже бедра, сжимая пальцы: — Ты не готов. — Я готов, — возразил Бильбо, сцепив руки за коленями и раздвинув бедра еще шире, демонстративно, настойчиво. Торин затаил дыхание. — Ты тугой, как узел на воровском мешке, — прошипел он. — И я не сделаю тебе больно. Новый поворот пальцев заставил Бильбо всхлипнуть, и он почувствовал пустоту, о существовании которой раньше не подозревал, и которая просила, чтобы ее заполнили. — Ты не сделаешь, не сделаешь… — умолял он, дрожа всем телом. — Возьми меня, пожалуйста… Ты нужен мне… Прошу! Пальцы внутри него замерли, воздух вокруг них наполнился тихим, хриплым дыханием, и Бильбо прикусил губу, стараясь не шевелиться, не извиваться, желая чего-то, чего не мог назвать вслух. Тогда он услышал, как Торин тихо выругался: — Чтоб тебя... Сдавленный всхлип застрял у Бильбо в горле, когда Торин вынул пальцы, и тут же ощутил горячую кожу на его внутренней стороне бедер, когда Торин опустился на колени между его ног. Где-то на краю сознания он уловил тихий, влажный звук, попытался сообразить, что это было, и с какой-то полубезумной ясностью понял: Торин… плюнул? На пальцы, может быть?.. Бильбо не имел ни малейшего представления, ничего не видел, но думать стало уже некогда. Появилось жаркое, плотное давление у входа, и Бильбо прикусил губу, стараясь расслабиться. Несколько долгих, мучительных мгновений он с тревогой задавался вопросом, а возможно ли это вообще? Тело отказывалось уступать, плотно сжимаясь, не пуская внутрь толщину члена Торина. Он смутно слышал, как Торин выругался сквозь зубы, его ладони скользнули под ягодицы Бильбо, приподнимая их, но даже так кольцо мышц оставалось плотно сжатым. — Подайся навстречу, — тихо прошептал Торин, хоббит закрыл лицо рукой и все же повиновался. Наконец, головка с силой прорвалась внутрь, тупая, скользкая, жгучая тяжесть пробила напряжение, и Бильбо заскулил, еле слышно — натяжение было почти невыносимым. — Дыши, — прошептал Торин, сам едва ли справляясь с дыханием. — Дыши, просто… Ах, во имя Махала, какой же ты тугой! Бильбо судорожно глотал воздух, пытаясь расслабиться, а Торин оставался неподвижным, словно камень, едва входя в него. Бильбо с удивлением осознал, что Торин был внутри него, и, не задумываясь, поднял руки и обхватил его плечи, почувствовав, как все тело Торина дрожит. Гном дрожал из-за него. Волосы, теплые и влажные от пота, касались пальцев. Бильбо вплелся в них и потянул, притягивая Торина ближе, чтобы прижаться губами к его вспотевшему лбу, касаясь нежно, словно утешающим поцелуем. — Все в порядке, — выдохнул Бильбо, и это было правдой. Боль отступала, тело понемногу, нехотя привыкало, поддавалось. Он нерешительно заерзал и почувствовал, как Торин выдохнул и внутри, и снаружи, когда он вошел еще на сантиметр. — Не надо, — прохрипел он, и бедра его дернулись, прежде чем он заставил себя вновь застыть. Дрожь усилилась, пальцы вонзились в бедра Бильбо с такой силой, что наверняка останутся синяки. — Не… двигайся. Я не могу… — Тогда и не надо, — простонал хоббит, которому уже порядком надоело ждать. Он проигнорировал рычащий протест Торина, запутался руками в его влажных от пота волосах и поднял бедра в отчаянном, откровенном зове: — Возьми меня! Тонкий крик вырвался из его горла, когда Торин наконец-то подчинился и вошел в него с такой силой, что изголовье кровати ударилось о стену. Эхо разнеслось вокруг них, глухой деревянный стук смешался с низкими, резкими проклятиями, когда Торин взял его. Глубокое, густое тепло наполнило тело хоббита, и Бильбо едва мог держаться — он стиснул онемевшие пальцы, вцепившись в плечи, в волосы, в любую опору, пока Торин толкался в него снова и снова, грубо, неудержимо, как настоящая стихия. — Ах… ах… — практически вопил Бильбо, чувствуя, как всего слишком много, слишком глубоко, чтобы принять это в свое маленькое тело, и если уж это не было чистым удовольствием, то уж точно было ошеломляюще: удары бедер Торина о него с каждым сильным толчком, длина его члена, пронзающего тело хоббита, и звуки, которые издавал Торин, низкие, прерывистые, каждый из которых раздавался так, будто его вырывали из горла. Удовольствие приходило резкими всплесками, почти навязывалось ему, и Бильбо не мог пошевелиться, мог только позволить себя использовать, даже когда он изо всех сил пытался поднять бедра, отчаянно желая большего. Торин говорил тихо, отчаянно, и Бильбо смутно узнавал его слова, понимая, что со своим дыханием он изрекал невнятные извинения: — Прости… я… ты, ах… такой тугой… Я не могу… — Да, да, — отчаянно затряс головой Бильбо, язык едва справлялся со словами, и он не мог вынести придумывания хоть чего-то вразумительного, поэтому только выдыхал пылкие заверения в удовольствии. — Да, пожалуйста… ах, да! — Бильбо… — захрипел Торин. И это имя — его имя, произнесенное с таким надрывом, — было как ослепительная вспышка света сквозь всепоглощающую тьму. Волосы путались в пальцах, и Бильбо не мог их отпустить, тащил за собой, когда одной рукой дотянулся до себя, обхватил дрожащими пальцами собственный член. Больше не было ничего — только Торин, тьма, и тяжелый, насыщенный запах их слияния. И звуки. Звуки ошеломили его в отсутствие зрения: хлопанье бедер гнома о его собственные; влажные, пошлые звуки соединения их тел; сдавленные, отчаянные стоны. Слишком многое, чтобы испытывать это одновременно, и Бильбо судорожно гладил себя, жалобно всхлипывая, пока рука Торина не нащупала его, сплетаясь с его собственной в клубке скользких пальцев и растрепанных волос. Бильбо запрокинул голову в беззвучном крике, изливаясь на их соединенные руки и отчаянно сжимаясь вокруг твердого члена внутри себя. Он почувствовал ровно настолько же, насколько услышал, как Торин низко застонал, издавая сильную вибрацию, от которой он затрясся еще сильнее, теряясь в сладкой пульсации удовольствия, и на одно короткое, пугающее мгновение Бильбо смутно подумал, что это никогда не прекратится. Нелепые, пропитанные удовольствием мысли. Но, может, ему и можно простить их — он рухнул на постель, мягкий, податливый, наконец-то достаточно расслабленный, позволяя Торину просто взять все, что ему было нужно. Жесткий, сбивчивый ритм внутри вызывал резкие вспышки одновременно сладких и болезненных ощущений. Звуки, что вырывались из горла Торина, были жадными, хриплыми, низменными и настолько животными, что Бильбо обхватил его лицо липкими пальцами, без слов подталкивая его к пику удовольствия. Когда его короткие ногти прошлись по бороде Торина, это оказалось последней каплей. Он зарычал, вместе с этим почти крича, вонзив в мягкое тело последний, яростный толчок. Бильбо готов был поклясться, что чувствовал его горячий пульс и дрожь, сотрясающую Торина, когда он подался вперед и бурно излился в хоббита. Его бедра дергались, напрягаясь, чтобы войти еще глубже, как будто Торин мог наполнить его своим семенем до краев, навсегда отметить его своим. Тяжесть его тела оказалась неожиданной — гном навалился всем весом, и воздух со свистом вырвался из легких маленького хоббита, но уже через мгновение Торин попытался отстраниться, приподнявшись на локтях. Бильбо резко вдохнул и тут же обвил его руками за шею, когда Торин уже хотел откатиться в сторону. Попытка сопротивления была вялой, скорее символической, и Торин медленно опустился обратно, позволив Бильбо попытаться вынести свой вес. Тот лежал под гномом с упрямым удовлетворением. — Я… — начал Торин хриплым голосом, прочищая горло, и, поддавшись резкому, настойчивому рывку за косу, опустил голову на грудь хоббита. — Я почти уверен, что не собирался быть с тобой таким грубым. — Мммм, — невнятно отозвался Бильбо. Он осторожно пошевелился, оценивая ощущения: зад ныл, внутри все казалось ушибленным и хорошенько попользованным, но не настолько, чтобы завтра не встать на ноги. Он только вздохнул и просунул руку под тяжелую, пропитанную потом копну волос Торина, обняв его за шею. — Я же говорил. Я довольно крепкий. — Я и не спорю, но испытывать это настолько основательно не входило в мои намерения, — пробормотал Торин, и его зубы коснулись подбородка хоббита, слегка прикусив. — Ты прекрасен в своем удовольствии, ты в курсе? Бильбо слабо фыркнул. — Не нужно осыпать меня комплиментами. Особенно неправдивыми. Ты не мог ничего видеть, здесь же темнота кромешная. Под его ладонями Торин замер, потом приподнял голову, и Бильбо сразу ощутил, что удостоился прищуренного, подозрительного взгляда. — Бильбо, — медленно проговорил тот, — я бы мог пересчитать пуговицы на твоем жилете при этом свете… если бы он на тебе, конечно, был. — О, — моргнул Бильбо, — О! Ах ты ж… — и как он мог забыть про прекрасное ночное зрение гномов! Взломщик закрыл руками пылающие щеки, потому что одно дело — бесстыдно извиваться в темноте, зная, что тебя не видно, и совсем другое, когда видно все. Теплые губы поцеловали его пальцы, щетина приятно щекотала костяшки. Торин усмехнулся, дыхание его было обжигающим: — Разве я не сказал, что ты прекрасен? Давай, не прячься от меня теперь. — Я не прячусь, — пробурчал Бильбо сквозь ладони. — Просто… если я тебя не вижу, значит и ты меня не видишь. Ладонь, скользнувшая вниз по животу, заставила его пискнуть от неожиданности, а Торин удовлетворительно пробормотал: — Я вижу достаточно. — Торин… — слабо запротестовал Бильбо, ибо большего он, конечно, и не ожидал. Его прикосновения оставались нежными, не более чем успокаивающие, любопытные поглаживания, как изучающий жест. — Такой гладкий, — прошептал Торин, его большой палец медленно прослеживал тонкую полоску волос от пупка и ниже. — Такой голый… «Какое уж тут равенство», — раздраженно подумал Бильбо, дергая рубашку, которую Торин все еще не снял. Он что, просто расстегнул штаны? А он вообще... — Ты что, до сих пор в ботинках? — возмутился он. Молчание. А потом осторожное: — Нет?.. — Может, я и не вижу, но осязание у меня никто не отнимал! — Бильбо дернулся, пытаясь пошевелить ногами и дотянуться пальцами до предполагаемой обуви, но от одного этого движения застонал. Рука на его животе напряглась, пальцы раздвинулись почти собственнически, и хоббит снова застыл. — Я сделал тебе больно, — сказал Торин сурово, хотя прикосновения оставались нежными, мягкими, скользящими по коже медленными, ласковыми движениями. — Нет, не сделал, — раздраженно выдохнул Бильбо. — Все равно мне неизбежно было бы немного неприятно, учитывая, что я… ну… — мысль оборвалась на полуслове, он смущенно откашлялся. — В общем, все в порядке. Я ничуть не пострадал. Он был почти уверен каким-то своим десятым чувством, что Торин смотрит на него с подозрением, и потому утрированно надул губы, всматриваясь куда-то в темноту, и чмокнул воздух. Ответный поцелуй, теплый, настоящий, был для Бильбо не малым облегчением, и он вздохнул от удовольствия, обхватив лицо Торина пальцами и наслаждаясь мягкостью его бороды, щекочущей ладони. Поцелуи в темноте гораздо лучше каких-то загадок, смутно решил Бильбо. И все же одна загадка все-таки возникла, пусть и случайно. Между мягким прикосновением их губ Торин что-то пробормотал, а голос его загудел прямо в груди, придавая ему особенную прелесть, от которой Бильбо вздрогнул. Однако слов он не понял, хотя и узнал язык сразу — этот гортанный, хриплый говор он, пожалуй, будет узнавать до конца своих дней. — Что ты сказал? — спросил Бильбо, разрываясь между сонной негой и желанием получить еще один ласковый поцелуй. И он его получил, когда с легкой насмешкой губы Торина коротко чмокнули его, прежде чем он отстранился. Бильбо уже открыл рот, чтобы возмутиться, но его остановил звук того, как тяжелый ботинок с глухим стуком упал на пол. — Ты об этом? — сказал Торин, пытаясь придать своему голосу самый невинный тон, вновь повторив свое хриплое, непонятное Бильбо слово, и тут же последовал второй удар — еще один ботинок полетел прочь. — Конечно, об этом! Разве ты сказал что-то еще, чего я бы не понял? — ответил взломщик немного раздраженно, потому что он был сонным, уставшим и не в настроении для игр. Его настроение улучшилось после еще одного нежного поцелуя и нового ощущения прижавшегося обнаженного тела. Торин притянул его к себе и укрыл их одеялом, устроив обоих поуютнее. — Я когда-нибудь тебя научу, — прошептал он, как будто делился тайной, сокровенной и тихой, которую можно раскрыть исключительно под одеялом. — Это традиционное приветствие. — Ах ты… — только и смог выдохнуть Бильбо. Кровать сотрясалась от тихого, задушенного смеха, когда Торин уткнулся лицом в его шею, пытаясь сдержать хохот. — Да-да, большое спасибо, что напомнил, — пробормотал хоббит с оттенком сарказма. — Я буду бережно хранить это воспоминание, — Торин прижался к уху взломщика и поцеловал его еще раз, влажно и соблазнительно. — И можешь приветствовать меня так в любое время. Хотя желательно в отсутствие посторонних. — Никто больше и слова об этом не услышит из моих уст, — заверил его Бильбо и внутренне съежился, вспомнив, сколько раз повторял ту же фразу Кили и Фили. Эти двое — о, они познают его гнев. Их исподнее не будет в безопасности, пока он не отомстит. Но с другой стороны… Бильбо сонно вздохнул, уткнувшись лицом в теплую грудь Торина, усеянную мягкими завитками волос. Гном водил рукой по его спине длинными, успокаивающими движениями. Он решил, что, возможно, должен быть им немного благодарен. Бильбо погрузился в сон, слишком уставший для сноведений, и если Торин хотел сказать еще что-то на каком-либо языке, то это должно было подождать до утра.