Just a dream

Алоис мёртвой хваткой вцепился в чёрную ткань брюк. Если Клод в эту секунду развернётся и уйдёт, маленькое тело будет волочиться за ним, как волочатся бессмысленные и беспощадные столетия, липнущие к костям. На ткани определённо останутся складки. Но Клод даже не моргнул. Он улыбается. Он правда улыбается. Не лёгкая насмешка с полуприкрытыми глазами, не натянутые уголки губ. Искренняя улыбка. С такого расстояния Алоис даже умудряется разглядеть гусиные лапки в уголках глаз. Необычное зрелище. Луна заигрывающе выглядывает из-за головы Клода, пытаясь урвать хоть частичку внимания Алоиса. Но она знает, что это бесполезно, – зачем ему серебро, когда перед ним золото? Её холодный меланхоличный свет создаёт бледный ореол вокруг тёмных волос. Он и правда его Бог. И Алоис с жаждой предстаёт на коленях, вымаливая безграничную любовь и прощение. – Ты моё Высочество. Ведь он всё же пришёл. Он пришёл за ним. За ним, а не псом Фантомхайвом. Его молитвы были услышаны, его преданность оценили. Клод садится на колени и слегка подаётся вперёд. Так близко. Но недосягаемо далеко. Клод неотрывно смотрит на Алоиса. Как в тот самый день, когда всё началось. Когда Алоис наконец нашёл путь к Богу. Бог покинул его с Лукой ещё в той гнилой деревне. Он безразлично наблюдал за его страданиями в поместье старого Транси. Он был слеп и глух к мольбам. Поэтому Алоис замолчал и закрыл глаза. И тогда Он услышал. Медовые глаза затягивают в вязкую, липкую глубину, и Алоис, надоедливая муха, хочет с жадностью броситься в этот мёд, чтобы съесть всё, что предлагает чарующая глубина. Но пока только она съедает Алоиса. Шероховатая ткань перчаток обжигает лицо. Ловкие пальцы бережно смахивают слёзы. Непривычно: Клод редко касается его так, без причины, – и в моменты нежности и заботы всегда есть причины. О эти руки – сколько времени Алоис представлял, как они его гладят, хватают, сжимают, делают приятно, больно. Но взгляд… всё также сквозь. Алоис пытается окунуться в этом закатном омуте, но стеклянная стена не даёт ему вступить и шаг. Губы демона дёргаются. Миллисекунда, но это движение не может укрыться от внимания Алоиса. Он всегда внимателен к этим губам. – Так возвысить дворецкого… Золото в рубин. Любовь в ужас. Живого в мёртвого. Руки, что нежно обнимали его лицо, с силой вцепились в волосы. Невыносимая боль. Горло стиснула невидимая петля, не давая вымолвить и слово. Лёгкие с отчаянным хрипом извергли остатки воздуха, оставляя пылающую пустоту. Перед глазами темнота, хотя он не закрывал их. В бесплодной попытке он судорожно цепляется за руки, царапая их. Но с каждым трепыханием давление лишь нарастает, превращая пытку в бесконечный кошмар. Что-то наконец лопается. С хлюпающим треском поддаётся. Звук на секунду выдёргивает Алоиса из агонии. Боль исчезла, треск прекратился. Демон опускает руки. Красное. Всё красное. Лишь маленькие проплешины белой ткани перчаток – белые лилии среди красных роз. Клод навис над ним. Алоис едва заметно содрогнулся, когда влажный, розоватый язык касается его кожи. Медленно, с нежностью, он скользит вверх, оставляя за собой липкую дорожку, и наконец достигает глазницы. Настойчиво давит на глазное яблоко. Алоис хрипит, втягивая воздух, когда это щупальце заползает под веко. Там, во влажной, тёмной утробе, язык принялся за работу: ощупывает изнутри грубую, неровную поверхность века, настойчиво что-то ища, затем скользит по набухшим сосудам. Алоис чувствует, как язык огибает склизкие складки конъюнктивы, касаясь влажных, беззащитных нервов, отчего тело волной накрывает судорога. Язык дёргает на себя, и белый шарик, словно перезрелый плод, с лёгкостью покидает своё лоно, оставляя зияющую, окровавленную пустоту. Сквозь эту дыру сочится мутная сукровица, а разорванные сосуды дергаются словно выползшие после дождя черви. Демон отстраняется. Тонкие уста держат глаз. Чёрный зрачок, голубая радужка, розовы сосуды и капилляры, окутывающие обратную сторону шарика, смыкающиеся в ниточку зрительного нерва. И он смотрит на Алоиса. И Алоис смотрит на него. И видит себя. Это уродливое нечто. Пшеничные волосы, пропитанные кровью, прилипли к лицу. Голова уменьшилась, на висках с обеих стороны провалы, с которых свисают шматы кожи и волос, обнажавшие раздробленные, острые осколки черепа. Из этих впадин неудержимым водопадом стекает жижа из крови и ликвора, заливая лицо. Второе яблоко бессильно висит на натянутом нерве. Из носа бежит алая река, заливая открытый в немом ужасе рот, обжигая горло металлическим вкусом. Всё утопает в багрянце. Боль возвращается. Адская боль. Всеподавляющая. Ни с чем не сравнимая. Тело пульсирует, всё горит. Неужели Клод уже съел его душу, и он теперь в аду? Алоис хочет закричать, но из залитого горла вырывается только булькающие звуки. Он всё ещё смотрит на себя, пока Клод наконец не заглатывает глаз. Демон довольно щурится, облизывает губы, будто съел «Королеву пудингов». – Очень вкусно, Ваше Высочество. Алоис с хриплым криком подскакивает. Он у себя в комнате, на кровати. Ещё какое-то время он приходит в себя, нервно глотая спёртый воздух. Ночная сорочка неприятно прилипла, – по всему телу стекают капельки холодного пота. Под кожей всё зудит, будто муравьи прогрызли путь в вены и теперь вместе с кровью разносятся по телу. В груди что-то роется, готовое вырваться прямо сейчас, проломив кости и разорвав сердце на своём пути, – его не остановить. Всё напряжённо сжимается в ожидании: он заряжен и ждёт команды, чтоб разорваться, словно снаряд на поле боя. Алоис ещё минуту судорожно бегал глазами в темноте под звук неровного дыхания, пока наконец не привык к темноте. Взгляд останавливается на странной тени, выглядывающей из-за изножья кровати. На него неотрывно смотрят две маленькие красные точки. Прямо в душу. Из горла вырывается одинокий, жалкий хнык. Пальцы до боли сжимают сорочку. Алоис подбирает ноги к груди, с силой вжимается в подушки – лишь бы отодвинуться подальше от алых огней. – К… Клод… Проходит пару секунд, но гробовую тишину ничто не нарушает. Даже дыхание боится её прервать. Точки всё также неподвижны. И чем дольше он в них смотрит, тем мрачнее становятся углы спальни. Он смотрит в них, пока в мире не остаётся ничего, кроме них. Есть только он и эти огоньки. Алоис не знает, сколько он так сидит. В ушах нарастает звон. Они начинают приближаться. Очень медленно. Тело дрожит в бессильном ужасе. Ноги онемели и придавлены темнотой. – Клод! В этот раз вместо тихого скулежа вырывается пронзительный визг. Печать на языке страшно жжёт. Алоис зажмуривается. Секунда, и он видит под веками, как рядом появляется тёплый огонёк. Он открывает глаза. Клод, с подсвечником, в котором стоит одинокая свеча, стоит у изножья кровати. Алоис всхлипывает, по щекам бегут слёзы ни то от облегчения ни то от несошедшего ужаса. Клод беззвучно подходит к своему господину, ставит подсвечник на трюмо, – свеча затряслась и чуть не затухла, – привычным жестом достаёт платок из нагрудного кармана и тянется к бледному лицу графа. Но Алоис резко выворачивается и отскакивает на другой конец кровати. – Н-не трогай! Уйди… Клод пару секунд смотрит на него. Под светом свечи его глаза горят, словно пламя, не пощадившее ту чёртову деревню. Наконец он кивает, выпрямляется и также беззвучно направляется к двери. Алоис пялится ему вслед, следя за каждым движением. Дворецкий останавливается у самой двери. Слегка поворачивает голову, чтобы граф его услышал. – Было очень вкусно, Ваше Высочество. В этот раз свеча гаснет, когда дверь со скрипом захлопывается.