развязывая узлы

      Сначала — почти ничего. Тепло. Давление. Как будто кто-то положил руку на напряжённую струну, чтобы она замолчала. А потом — тихий, медленный треск, едва слышный, но слишком узнаваемый: напряжение уходит. Не сразу, неохотно, как если бы боль — это то, с чем ты сроднилась, и она не желает отпускать тебя просто так.       Пальцы скользят вдоль позвоночника — уверенно, но без грубости. Ни тени неуверенности, ни лишнего движения. Как будто он давно выучил её тело наизусть. Каждый сантиметр, каждую ловушку боли, каждый узел страха. И теперь — просто развязывает их. Один за другим.       Она лежит молча, лицом в тёплую, чуть шероховатую ткань подушки. Простыня под животом пахнет розмарином, лавандой и чем-то ещё… едва уловимым. Чем-то, что пахнет им.       — Ты не дышишь, — сказал он спокойно, почти безэмоционально.       — Я дышу, — выдохнула она, не открывая глаз.       — Как человек перед казнью.       Он надавил — резко, точно. Горячая волна боли пронзила шею, и она вскрикнула, не успев сдержаться.       — Вот так лучше, — удовлетворённо констатировал он.       Она хотела огрызнуться, но его руки уже сдвинулись ниже, вдоль позвоночника, разминая мышцы с хирургической точностью. Четвёртый сеанс. Или пятый? Она теряла счёт.       Раньше — война. Потом — отстраивание всего заново: сначала министерство, потом её отдел, потом сама себя. Потом — работа, которая ела дни и ночи. Ссоры с Роном. Потом — тело, которое начало отказывать, как старая мётла с треснутым древком. Бессонница, паника, зажатые суставы, спина, которая не слушается. Целители сказали: хроническое напряжение. Её мышцы больше не знают, что значит «отпустить». Слишком долго они жили на грани.       Она не сразу вспомнила про него. Точнее — вспомнила, но отмела. Слишком… Нотт. Слишком язвительный, слишком безразличный. Он был из тех, кто не ищет повода подружиться. Из тех, кто смотрит сбоку — и видит больно точно. В Хогвартсе он был почти тенью, тихий, холодный, отстранённый. А потом — вдруг всплыл. Престижная клиника. Отзывы от старых авроров, которые в открытую говорили: «Если хочешь, чтобы тебя собрали обратно — иди к Нотту». Правда, никто не добавлял вслух, что в этом будет что-то подозрительно приятное.       А ещё — между ними был один вечер. Один разговор, неофициальный, на грани флирта и спора. Один взгляд. Один поцелуй. Почти.       — Почему ты не спишь? — спросил он, работая с участком между лопатками.       — Я сплю, — ответила она, натянуто.       — Два часа в сутки — это не сон. Это передышка.       Он нашёл особенно болезненную точку — и нажал. Её тело дёрнулось. Она застонала, глухо, в подушку.       — Министерство может подождать, Грейнджер. Твоё тело — нет.       Она сжала кулаки. Он знал. Знал слишком много. Знал, что она не спала с тех пор, как их отдел начал расследование по торговле ядами. Знал, что она разорвала помолвку с Роном три месяца назад. Знал, что её спина болит ровно с того дня, когда она не смогла спасти того мальчика во время рейда.       — Ты не виновата, — сказал он, будто слышал её мысли.       — Откуда ты… — начала она.       — Ты держишь напряжение здесь, — его ладонь мягко легла на поясницу. — И здесь, — вторая рука прошла по боку, касаясь плавно, но уверенно. — Ты носишь свою боль, как броню. Проблема в том, что под ней всё давно горит.       Гермиона резко перевернулась, и только в этот момент осознала, что лежит почти обнажённая, волосы растрёпаны, щеки горят. Глаза — тёмные, гневные, уязвимые.       — Ты думаешь, я не знаю, что делаю?       Он не отстранился. Его пальцы коснулись её кожи — теперь чуть ниже рёбер.       — Я думаю, ты не знаешь, как перестать это делать.       Она ударила его в грудь — слабее, чем хотела. Её рука дрожала, онемев от напряжения.       Он поймал её запястье.       И поцеловал.       Не осторожно. Не пробно.       Губы. Зубы. Язык. Всё сразу. Жестко, дерзко, но с той самой точностью, с которой он разминал её мышцы. Как будто знал, куда. Как. Сколько.       Она ответила. Её рука потянулась к его волосам, запуталась, вцепилась. Его ладони прошли по её спине, прижимая ближе, глубже. Всё это случилось не неожиданно. Это было в них с самого начала. Просто теперь — стало явным.       — Я ненавижу тебя, — прошептала она в его рот, тяжело дыша.       — Врёшь, — отозвался он, глядя в упор.       Он склонился над ней, опускаясь губами к шее, к ключице. Его зубы слегка сжали кожу, не оставляя следов.       Она выгнулась ему навстречу — не от боли, а от желания. От наконец-то проснувшегося тела.       И тут…       Дверь распахнулась.       — Тео, извини, но у тебя… ох, Мерлин… — голос помощницы, испуганный, треснувший.       Гермиона резко отстранилась. Лицо вспыхнуло. Сердце колотилось в горле.       Тео не повернулся. Он всё ещё смотрел на неё, медленно выпрямляясь.       — Закрой дверь, Мэри.       — Но…       — Закрой. Дверь.       Щелчок замка.       Тишина.       Он не отводил глаз. Она тоже.       — Продолжим? — спросил он, почти насмешливо.       Гермиона резко схватила его за ворот халата и потянула к себе, коротко, не раздумывая. Её губы вновь встретили его — в этом уже не было ни разрешения, ни запрета. Только она. И он. И всё, что не было сказано между их телами.