Розовое пламя
В уединённом храме у подножия туманной горы живут двое хранителей — симболары, скрывающиеся от людских глаз.
Ёшка — дух весеннего утра, символ доброй речи, нежности и понимания. Он заботится о посетителях храма, заварив им чай, помогая на садовых тропах, выслушивая их беды, оставленные на бумажных свитках.
И́ Краткий — его противоположность. Он — дух молчания, скрытых истин, невыраженных слов и грубой прямоты. Он редко выходит из внутреннего двора храма, всегда молчит, наблюдает, записывает чужие слабости на своих свитках. Считает людей ничтожными и бессмысленно страдающими. Даже других симболаров он считает навязчивыми и шумными. Но вот Ёшку он терпит. Более того — защищает.
Легенда гласит, что духи букв не способны любить — ведь их чувства принадлежат языку, а не самим себе. Но однажды в храме начинается цветение сакуры — хотя время не пришло. Это знак: один из них нарушает правило.
Ёшка начинает замечать, что Краткий становится всё более резким и замкнутым. Он не может понять причину. В то же время Краткий чувствует: присутствие Ёшки меняет его. Он злится — на самого себя, на его голос, на мягкость прикосновений, на то, как тот убирает с его плеч сухие лепестки, говоря с добротой, которую никто никогда ему не дарил. Их отношения — запретны. Не только из-за природы симболаров, но и потому, что если один ослабнет — другой исчезнет. Они связаны балансом.***
Однажды в саду — под сводами глициний, уставших от собственного цвета, — Ёшка стоял, опустив взгляд. Его пальцы сжимали краешек рукава, и от волнения он не заметил, как лепестки осыпались на его плечи, будто небо целовало землю. — Ты опять пустил их в свой чайный зал, — раздался голос за спиной, тихий, чуть хрипловатый, будто ветер, нашедший трещину в скале. — Хотя знал, что это запрещено. Ёшка вздрогнул, но не обернулся сразу. — Они устали, — прошептал он. — Один из них плакал. Я… не мог прогнать их. Шаг. Ещё один. Тяжёлый подол бордового хаори скользит по плитам сада. — Ты слишком мягок, — сказал Краткий. — Они же выжгут тебя изнутри. Ёшка чуть повернулся, и их взгляды встретились. Нежно-фиолетовые глаза — уязвимые, светлые, почти влажные. Чёрные, как ночь, с розовыми зрачками — холодные и резкие, как лезвие. — А ты... слишком жесток, — выдохнул Ёшка, дрогнув. — Но разве ты не остаёшься здесь... ради меня? Тишина. Её можно было потрогать. Она трепетала, как лист в безветрии. Краткий медленно подошёл ближе. Его рука поднялась — нерешительно, не как обычно, не властно — и коснулась лица Ёшки. Большим пальцем он стёр капельку слезы, скатившуюся по щеке. — Ты — единственное, что не вызывает во мне отвращения, — почти шёпотом, почти с досадой. — Как ты это делаешь? Ёшка опустил глаза, но не отстранился. А потом, через миг, такой лёгкий, будто сотканный из дыхания луны, он поднялся на цыпочки. Их губы встретились — несмело, неровно, как будто касались чужого мира. Но в этом поцелуе было всё: весна и ночь, прощение и злость, недосказанность, накопленная веками, и, наконец, — тишина. Краткий не отстранился. Он позволил. Даже больше — склонился ниже, крепче, ближе, и на короткий миг в его глазах исчез лёд. В этом забытом храме, где слова исчезают, как пар на утреннем ветру, две буквы — резкий и нежный — встретились без звука. И даже ветер не посмел прервать их.
