Балерины всегда лучше всего умели гореть
27 июня 2025 г., 01:27
“Ах, эти танцы... Я буду по ним скучать”
Мадмуазель Инаковость
Представьте себе место, основанное на страданиях, созданное для одних лишь мук. Место без причины и повода, где ваша плоть клюется воронами, где ваша кровь кипит вне вас, где ваши кости ноют и ревут от озноба, где ваши уши слышат лишь противный скрежет экзистенциального ужаса сквозь гул ветра, ваши глаза не отличают никакого цвета, кроме красного, а мозг разрывает ядерный гриб. О вас более никто и никогда не вспомнит, ведь вас более и не было. То есть не ад, а лишь Забвение, когда всё сошьётся в нити траурного платья Всеобщей Госпожи. Всякое, попавшее туда, обречено. Пепельной участью туда обрушились и ангелы. Забытые, покинутые крики их страданий, однако ж, всё равно достигли глухих небес. Sic transit gloria mundi.***
Бесспорно, кичливый павлин любил играть с огнём. А в звёздном атласе его души ярче всего пылает тень Судьбы. Всем известны Её разрушение, Её изобилие, Её безумие, Её благодетельная катастрофичность и Её коварная простота; но для него это всегда были патронирующие прикосновения Её рук к плечам, заманчивая кислотность Её губ и улыбки-оскала, Её слепо всевидящий взгляд на спине, Её сакральное Обещание и Её сокровенная Мечта, нашёптанные украдкой в Её отчаянии. Там, где прочие видят деспотию, взгляд Омбре зрит величайшую жертвенность. Извернейший слуга испьёт чашу вины до дна: “Тяжела Вездесущей ноша, ведь как ни посмотри, десницей собственной в венцы творения величайшего вплетает жизнь во смерть” — по всей эманации Истока аргумент единый слышен. Так разделите же участь за Спасение! Противный звон телефона. Изящная рука сбрасывает красную трубку: — Я клянусь перед всеми вами, что, будь моё бремя великим или малым, Я буду верен своей и Всеобщей Госпоже, покуда любовь Судьбы к своему владению не иссякнет. — декларирует претенциозная фигура с рукой на груди. А всюду красный цвет и всюду всё родное, высокопарные шаги ловко фланируют по следам державной поступи, пока не оказываются в самом центре толпы посреди цветочного Сада, пестрящего фиолетовой неизменностью. Вокруг палатки и столы в красных скатертях, украшенные вот-вот разобьющимся фарфором в чае и печеньем, к которому никто и никогда отчего-то не осмеливался прикоснуться. На всех противных лицах были самые отвратительные, тревожные жёлтые типа Карен цветы в этих Садах, и они, как назло, распускаются каждый раз, как Салон собирается на чайную клятву. Венчает же здешнее убожество под грозовой сенью сам чудотворящий Идеал: красота невозможного, тире эллиптического предложения, сопряжение миров, планковская величина сущего и прочая, прочая, прочая — она же любимая тётушка Фатум. Бесконечно абстрагированная от всего и вечно связанная со всем, Она превращает этот гадюшник в апогей мысли как таковой; все взгляды сходятся на ней, и Омбре никогда не был исключением. Этот нахал продолжал приближаться к Просветлённейшей из них, скрывая своё лицо за веером из перетолок и пересуд: — О Всеведущая сущность, Я вопрошаю Тебя.. — Взор павлина устремился прямо на закрытые глаза Фатум, среди присутствующих лишь он один смотрел на Неё как на личность, а не предмет научных изысканий. Ткацкий станок будто на мгновение перестал двигать фабулу по наклонной. С воспалёнными от любви пазухами Омбре, более не колебаясь, разорвал тишину: — Как насчёт танца? Раздался смех Судьбы, но на этот раз он заставлял дрожать не миры, а сердце Омбре, а за ним и открылись Её глаза на четверть секунды. Павлин знал точно: эти безумные звёзды полны любви, любви безусловной и всепоглощающей, несущей смерть от того, насколько сильна она. Он сам давно погряз в ней: отводить взгляд было бесполезно — уже давно не помогло бы спастись. — А почему бы и нет? — отвечала встающая судьба, уже умыслившая провокацию — Да вот только что *Мы* будем делать с салонщиками? Быть может, дадим им печенья? Жёлтая нервозная смута охватила присутствующих, как если бы пред ними открылась крестьянская гостиная, а Фатум по обыкновению оставалась преисполненной радости, державной поступью спускаясь со своего трона. Несмотря на свою незрячесть, За Её красными волосами увязались весталки, секундой до расчёсывавшие пышнющее облако из чьих-то штанин. По мере приближения Фатум к горделивому павлину все падали ниц или от величия Судьбы, али ослепши от витражей нимба за Её головой. — Давай лучше красный бархат. За мой счёт. Извечно рассмелевший Омбре с Фатумской улыбкой отвёл смерть от ненавистных салонщиков, на этот раз. Позабыв приличия, павлин подал руку. Их пальцы соприкоснулись — взрыв сверхновой в масштабе одной ладони. Фатум уверенно взялась за его руку, отвесив с тарологической точностью совершенно пошлый поцелуй; из тюрьмы Её десницы ещё ни одна сущая душа не сбегала. — Ох, неужели предо мной стоит большая шишка? — безумно ясно иронизировала Фатум, но всё же немо согласилась оставить свидетелей, чего предпочитала не делать. Вторая рука Судьбы собственнически опустилась на талию Омбре, сильнее прижимая к себе, пока его рука оперлась о голое правое плечо Её стального стана, с которого упала бретель и оттянула чутка большеватый лиф платья, вульгарно скрывавший своим оверсайзом божественное тело. — Я нет, но моя Госпожа – да. Такая неприкрытая, но всё равно заставляющая смеяться лесть на удивление до сих пор не надоела: было что-то в этом раболепстве заманчивое, чего даже могучий логос Судьбы не мог отделить, сохраняя исключительное чувство, предельно ясное только им двоим. Сумбурной внезапностью Причине всему беспричинно захотелось открыть глаза; клевер Её зрачка падал на знакомое тельце в руках непривычно долго, в звонкой тишине они играли в непонятные гляделки. Первый сдался Омбре и отвёл взгляд, будто каждую секунду не ощущал на себе пристальные очи судьбы, чутка сжавшись от чрезмерного присутствия Её вездесущности. — Ты настолько рада меня видеть? — неожиданно смущенно говорил павлин. Госпожа по своему виду явно вывела новое сверх меры правдивое суждение и под звук молотка вынесла неукоснительный вердикт: — Ты исхудал. Утверждение оставило павлина в ступоре. Нет ничего удивительного в том, что Фатум заметила это — ни одной пылинки, ни одного любовника не скрыть от Её взгляда, да это тело Фортуна знала лучше своего, но Её желание превратить такую мысль в слова звучало неординарно, даже новаторски. Прямо здесь(!) и прямо сейчас(!) Госпожа решила лично вмешаться в такое незначительное дело: — Без Тебя принимать ванны скучно. — отшучивался Омбре, пока Судьба наблюдала за шестерёнками в его голове, постепенно осознающими плачевность ситуации. Что-то паническое было в его слегка дрожащих пальцах и напряжённом верхнем веке, но на этом Фатум закрыла глаза. — Верующий и извращенец — одно и то же. — передразнивала чью-то цитату Фатум. Резко начавши, Она также резко и оборвала своё беспокойство. Поигравшись с волосами павлина, рука в ежовых рукавицах вернулась обратно. Было в этом жесте что-то такое красно-подтекстовое, мол Она выкроит время для него, чтобы вместе искупаться в жидкой вечности. Кадр раз — Фатум наклоняется, кадр два — красные губы слегка касаются фарфоровой щеки и колким шприцом языка вводят грёзы (но ведь грёзами не лечатся!). Фиолетовая струйка стекает по гладкой коже, но никто из них не обращает внимания. Хват Судьбы где-то за кадром стал напористее. Красный четырёхлистный клевер упал откуда-то сверху — Фатум по обыкновению повела их пару, кружась по синусоиде любви со сдвигом на π/2 вместе с Омбре в урагане лепестков под шёпот далёких звёзд, пока из Её платья сочились нитки, из которых весталки спицами переплетали Сад в их petit comité. И вот на потолке уже виднелись шары-лампы, в которых Фортуна заперла сердца тех, кто когда-либо любил Омбре, среди них было и Её. — Навевает воспоминания, не так ли? — шептала Фатум, набивая слова перьями реминисценции, пока неспешно выправляла направление графика их ностальгического рандеву. А болезненная память была полна: кутёжные вечера Игорного дома, тоскливое ленивцевое одиночество, вдовчатая крыша запретного города, закаты на грёзном рифе. Больше Её Присутствия Омбре сводило с ума только Её отсутствие. Поразительной случайностью всплыло редкостной гадкости костяковое воспоминание: его лицо сделалось мученическим, а во взгляде читался эгоизм, но с губ не отзвучал ни один аккорд против Её Мечты. Будь его воля, членовредительская авантюра Судьбы прекратилась бы, но для павлина всегда была только Её Воля, почти. Уже предвкушая ответ, Фатум рассмеялась до: — О том, как легко пасть в Твою немилость? — бравировал пижон, надеясь на милость Фатумской слепоты, до сих пор уважавшей право Омбре на тихую резь своих чувств. То разбитое зеркало прошлого мелкими кристаллами рвало чувства павлина, сочивши из его хрупкого тела с атлантовыми плечами лимфу боли, которую ему приносила любовь Всеобщей Госпожи. Неохотно отпустив руку с плеча Фатум, он было попытался остановиться, чтобы передохнуть от колотой раны, но его нежно развернули спиной. Она ненадолго опустила вторую руку и очертила фигуру Омбре, остановившись на плечах, прижавшись плотнее. Фатум следует отдать должное – Её руки не только знают, как сплести узор мести и подстроить вымирание целого царства под видом естественного отбора, но и где и как им следует быть. — Замысел диктует мне остановиться, но я не хочу. — отчего-то Она заговорила очень интимно. — Ты простишь мне мой эгоизм? — Прощу, всегда прощу. — отвечал Омбре, разворачиваясь к Фатум лицом. Будь у него сердце, оно бы сейчас кричало. Всеобщая Госпожа сама настояла на “ещё пяти минутах”. Она тоже соскучилась? Павлин делал Её слишком человечной, а это уже было опасно. И всё же, и всё же Фатум снова повела. Шаг и слово, рана и кровь. Откуда-то на пол излилась неслыханная, чувственная кровь, промеморией открывавшая владения грёз всё шире и шире: — Полно Тебе, Ревёр, мы же не хотим намокнуть — взмолил павлин своим мелодичным голосом, явно не желая погружаться глубже в прошлое. Вот только то не была дразнящаяся Ревёр. Рука Фатум Материнской абьюзивной заботой прошлась по волосам Омбре и основалась указательным пальцем на четвертом поясничном позвонке. Итого на теле павлина оказалось три руки. Ложная трилемма: Быть может три руки у Неё одной? Исключено: слишком неудобно. Быть может показалось? Исключено: эмпирика не врёт. Быть может многоплановость позиций? Исключено: слишком тонка завеса. Стало быть: здесь... Фатум две. График танца резко оборвался. Павлин обернулся, чтобы засвидетельствовать вывод, как хватка на его талии сжалась ежовыми рукавицами. Аргумент и доказательство стояла прямо позади него: мадмуазель Инаковость в смешнявой красной шляпке нежным облаком парила у танца́вавших. — Господин Омбре, какая встреча! — сладкий голос гордо ударил по доминированию речей Ревёр. Бойкая девица стремительно выхватила из десницы Фатум руку павлина, заключив в другой тюрьме, чтобы оставить мягкий поцелуй. Впрочем, практически сразу же юная конкурентка была откинута щелбаном старшей коллеги. — Не лезь вперёд Замысла, Инаковость. — недовольно пробурчала Ревёр. Её святейший лик, задрапированный во флёре божественной мудрости, в одночасье истёрся до такого простого лица с глупыми чертами, коего Омбре не знал так давно; лица, на котором можно разглядеть не только снисходительную улыбку, но и нахмурившиеся тучей брови, открытые глаза, которые действительно смотрят на мир, острые копья ресниц, аккомпанирующие зоркому взгляду, напряжённые уголки губ и нос, прямо говорящий, что Она отдавать павлина не собирается. Мультипликационно отлетевшая Инаковость же двадцать пятым кадром прервала своё дистанцирование, приземлившись на две ноги. Омбре не дали вставить и слова, оставив его утопать в раздувающемся самомнении. Кулак — в бок, указательный палец — на Обвиняемую: — А кто это сказал, что у Тебя есть монопольное право на блаженство? — бунтовала младшая подручная Замысла, сильнее сжимая свой кулак. Ревёр слегка приподняла бровь, обошла павлина, оставив позади, и с привычно задранной головой: — *Мы* же и сказали. — литерально точно ответила Мечта Всеобщей Госпожи. Такой ответ не устроил Инаковость, такой ответ не устроил Фатум, целое множество Фатум, *Их*. Инаковость грозовым облаком подошла к напыщенной витражами фигуре. Глупые глаза переглядывались меж собой: низенькая мадмуазель топнула ногой, статная Госпожа скрестила пальцы, чтобы щёлкнуть. — *Мы* ещё посмотрим, кто здесь босс! — действительно Фатумской уверенностью твердила красная шляпка. И они действительно посмотрели, кто здесь был босс. Мало Фатум не бывает никогда: вот из тени покажется одна красная голова, Её рука обратится в другую Фатум, из парящего эфира возникнет ещё одна и так пока вся зала не окажется в полнейшем Присутствии Фатум. Кажется, глаз Ревёр задёргался, Омбре же напротив — расплылся в такой же глупой улыбке, как и происходящая ситуация; но это было не всё! Самая главная персона только показывалась: сурьозная фигура в красном костюме с галстуком, завязанным чёрной дырой и нимбом из алого горизонта за головой — Госпожа Сингулярность, тюремщица Забвения, но встретили Её совершенно неблагодарно: ни Омбре не пялился на Неё, как делал на других Фатум, ни Ревёр не улыбнулась своей коллеге-судье. — Ты, & Ты, & Ты, ... , & Ты. — *Вы* все — A very Fateful coup! — пристально посмотрев на каждого постановила Ревёр, разжав пальцы. — Разве ты не рада видеть *Нас*? – отрешённо уточнила Сингулярность для протокола, хотя ответ каждая из *Них* уже знала. Воздух трещал от статики противоречий, противоречий такого рода, что одного Присутствия Фатум для разрешения недостаточно. Самозарождение начало казаться валидной опцией. Не дожидаясь действий от прозаседавшейся в председательстве Ревёр, другие Фатум устремились урвать свою часть пирога, окружив павлина, который и не пытался скрыть своего довольства, и первой среди них была Сингулярность.
