Горе-блогер и роды вне контент-плана

      Юнги знал, что муж-блогер – горе в семье, но все же без раздумий сказал ему свое "люблю, жить не могу, выходи за меня". Но он и близко не предполагал, что беременный муж-блогер – это не просто горе, это высшая степень зомби апокалипсиса с четырьмя всадниками во главе в лице одного конкретного, милого до невозможности, пухлощекого, невыносимого Пак Чимина. Пак Чимина, которому приспичило снять танцевальное видео вотпрямщас, и плевать ему, что об этом думает Юнги, ведь когда живот размером с огромный арбуз говорит "мне надо", Юнги вообще не думает, он просто говорит ему "да", испытывая стыд, срам и вообще желание пропасть где-то в недрах тиктока, будучи заблоченным за неподобающий контент.       И именно с такими мыслями он сегодня открывает дверь Намджуну и на его удивленный и даже слегка ошарашенный взгляд говорит лишь одно:       – Блять, просто не спрашивай…       Не спрашивать, к слову, есть о чем, ведь на Юнги надеты черные облегающие шорты и футболка, за спиной виднеются розовые крылышки, а на голове – пластиковая корона с таким же, как и на крыльях, розовым пухом. Намджуну с большим трудом удается "не спрашивать", но вот сдержать смех все же не получается, а потому он заходится в истерике, складываясь едва ли не пополам и держась за живот. Юнги его, в целом, за это не осуждает, может понять, только вот смотрит с сочувствием, давая надышаться перед смертью. Перед смертью в лице одного конкретно-беременного Пак Чимина, который пригласил друга вовсе не для того, чтобы поржать над Юнги.       Об этом Намджун узнает уже после, когда, насмеявшись, его отводят в комнату и вручают точно такой же набор, что и на самом Юнги – крылышки, корону, и даже футболку с шортами – ну, чтобы по красоте все было, как самая настоящая подтанцовка, необходимая Чимину. Ким смотрит на всю эту прелесть со слегка напряженным взглядом, затем его слегка коротит, как от замыкания, и он готовится сбежать отсюда, словно его здесь и не было, но только горе-блогер преграждает путь, стоя в дверях с самым невинным видом. Он жует мандаринку, свободной рукой поглаживая огромный живот, которому уже немного немало тридцать восемь недель, и мило улыбается, моргая пушистыми ресничками. Намджун изо всех сил пытается на это не вестись, но и здесь задача оказывается провальной, а потому он просто сдается и все еще "не спрашивает", забирая костюм "от кутюр" из рук Юнги.       Чимин удовлетворенно улыбается на подобную покорность и выходит из комнаты, облизывая испачканные в мандариновом соке пальчики. У него за спиной мельтешат крылышки, а к светлым волосам приколоты заколочки с розовыми блестящими прядками, и Мин издает тихий вздох, не зная, чего хочет больше – утащить его в спальню и вытрахать вылюбить из него всю дурь, или же утащить в спальню и закрыть его там как минимум до момента, пока из-за двери не прозвучит такое заветное "Юнги-я, я рожаю!" высоким ангельским ором.       – Когда он уже родит? – словно прочитав мысли Юнги, спрашивает Ким и, вздыхая, стягивает с себя свои вещи, втискивая мышцы в не по размеру подобранный обтягивающий ужас.       – Честное слово, я мечтаю об этом с того самого момента, когда он сообщил мне, что в положении, – со вздохом отчаяния отвечает Мин, помогая другу натянуть на плечи крылья, а затем водрузить корону на отросшие черные волосы. – Тебе однозначно идет больше, значит звездой сегодняшнего клипа будешь ты.       – Джин не зря меня перекрестил, когда отправлял сюда, да? Надо было еще и свечку поставить, видимо…       – За здравие? – уточняет Юнги, сталкиваясь с теперь уже слегка потерянным взглядом, и тихо хмыкает. – Просто делай то, что скажет тебе мое чудо. Главное не спорь, тогда глядишь и быстрее закончим.       – С тебя бутылка виски, если выживу. А если видео еще и залетит, то целый ящик, чтобы я мог напиться и забыть об этом позоре, который увидит весь интернет…       – Вы готовы, мальчики? Я тут еще и юбочки принес, так лучше смотреться будет.              Чимин вплывает в комнату в тот самый момент, когда Юнги хочет сказать, что если видео залетит, то сам Юнги откуда-то вылетит, желательно из окна, чтобы всего этого не видеть, не знать и не слышать. Он переводит взгляд на свою пузатую бестию, которая сжимает в руках розовые фатиновые юбочки, и понимает одно – когда Чимин родит, ему пиздец. Нет, конечно Юнги ему ничего не сделает, потому что любит до долбанных звездочек перед глазами, и плевать, что все друзья после Чиминовых идей уже практически не отвечают на его звонки, а если и отвечают, то в самом деле молятся перед этим, но альфа ему обязательно за все эти эксперименты отомстит. Как минимум, отберет телефон и отключит интернет во всем Сеуле, чтобы у любимого, драгоценного и единственного не было ни единой возможности открыть этот гребаный тикток. А как максимум… как максимум, он еще не придумал, но обязательно это сделает как только расправится со всем этим ужасом, надетым на его бренное тело.       – Сладкий мой, что ты уже снова придумал, м? Давай, может, я тебе лучше какой-то дряни в виде сюрстремминга принесу, а сам недельку на балконе поживу, пока запах не выветрится? – предпринимает попытку Юнги, обнимая мужа со спины и поглаживая выпирающий живот, в котором растет маленькая копия его личной головной боли. Их дочь телефон не получит минимум до восемнадцати, а то двух блогеров в семье он тупо не вывезет.       – Нет, Юнги-я, мы будем снимать видео. Я у тебя не настолько отбитый, чтобы эту гадость есть, фу, – кривится Чимин, отталкивая от себя Юнги подальше, ведь знает, что у альфы есть все шансы сбить его с верного пути, но он этого не позволит.       – А жаль, – вздыхает Намджун и тут же испуганно сглатывает, ведь совершенно не собирался говорить этого вслух, за такое и отхватить можно. Чимин, конечно, не мафия, но всех друзей держит в страхе, даже омег, которые от беременности теперь открещиваются так, будто это что-то страшное, ужасное и вообще не дай Бог! Юнги с ними не совсем согласен, ведь беременность – это на самом деле счастье, от которого он порхать готов на тех самых крыльях, что сейчас "растут" за его спиной, но все же беременность без доступа в интернет была бы для них обоих большей радостью. Для Юнги так точно, ведь ему бы не приходилось тогда каждый месяц закрашивать седину…       – Намджун-а, я беременный, а не глухой, – тянет Чимин с самой сладкой улыбочкой на лице, и тот самый "Намджун-а", который вообще-то ростом под два метра и в плечах метра полтора, моментально сжимается, раскаиваясь во всех грехах, даже в тех, что не совершал. – Но я тебя прощаю, я сегодня добрый.              – Лучше б ты был злой, любовь моя, я бы хотя бы знал, чего от тебя ожидать, – окончательно сдается Юнги, принимая свою судьбу, и натягивая поверх шорт фатин, откуда только взял… – Давай, звезда моя, рассказывай, что у нас сегодня за программа максимум?       – А почему не минимум? – уточняет Намджун, повторяя маневры Мина и втискиваясь в юбку, которая ожидаемо не выдерживает напора и рвется сзади по шву.       – В программу минимум входит сгореть со стыда, ты это уже выполнил, и даже пошел дальше, порвав юбку. Смотри только крылья не обломай, тебе на них еще отсюда улепетывать, когда мой муж даст добро.       – Ничего, юбка порвалась сзади, этого видно не будет, – машет рукой Чимин, все еще продолжая счастливо улыбаться, и Юнги начинает подозревать, что что-то здесь нечисто. Несмотря на то, что на Чимине тоже надеты крылышки и заколочки, он не одет в "парадное", вместо черного обтягивающего ужаса, который на омеге вообще-то смотрелся бы очень даже, он одет в свободные альфьи шорты и растянутую футболку, которая завязана в узел над животом, и тоже, к слову, принадлежит Юнги. Обычно для съемок его беременная катастрофа так не одевается, а это может значить лишь одно – позориться сегодня в его планы точно не входит.       – Пирожочек мой, а где твоя юбочка и шортики с футболочкой? – максимально мягким голосом спрашивает Юнги, наблюдая как Чимин пытается умостить свою невероятную, мягкую и горячо любимую Мином попу на высокий барный стул, что стоит позади штатива с прикрепленным к нему телефоном. Он кряхтит, мучается, но все же побеждает этот предмет мебели под мысленные молитвы Юнги – лишь бы не грохнулся.       – Я сегодня за оператора, Юнги-я, а вы – феечки Винкс, и вы будете танцевать! – с видом великого гения, открывшего новый материк, выдает Чимин, буквально светясь от счастья. Юнги понимает, что коротит уже его, а не Намджуна, правда внешне он старается этого не показывать, а сам Намджун же рядом выдает мученическое:       – Блять, а я тут причем..?       – При том, что танцевать в одиночестве не прикольно, не тот вайб. А вдвоем вы будете очень здорово смотреться. Тут будет и синхрон, и гибкость, и грация!       – Чимин-а, какая грация?       Юнги уточняет вполне закономерно, вспоминая, что единственные грация и гибкость, на которые он способен, – это извернуться в постели так, чтобы и Чимина обнять, ведь "Юнги-я, мне холодно", и при этом оставить между ними достаточно расстояния, потому что "отстранись, животику жарко". Только сам он это не гибкостью называет, а магией выживания. Потому что если бы Юнги реально не любил этого плюшевого беса всей душой, он бы давно сбежал в горы, поселился бы отшельником где-то в буддийском монастыре и молился бы, чтобы Чимин никогда не завел Тикток. Но нет, он остался. Потому что любит. Потому что ноги подкашиваются при виде этого горе-блогера, а оттого теперь и страдает. Но во имя любви же…       – Я не танцор, Чимин-а. Я... боевой альфа. Я мрачный и суровый. Я по жизни волк, – говорит Юнги с каменным лицом, подтягивая на бедрах юбку, которая начинает подозрительно скрипеть, словно тоже хочет сбежать – предательница, у нее такая возможность хотя бы есть.       – Ты фея, Юнги-я, – сладко тянет Чимин, на секунду включив переднюю камеру телефона, чтобы поправить заколочку. – Самая миленькая. Смотри, как крылышки блестят. Прелесть же.       – Хуелесть… – вставляет свой комментарий Намджун, все еще оставаясь на минимальной громкости, а затем добавляет: – Говори уже, что делать? Я свою репутацию уже похоронил, к черту, только Джину это не показывай.       – Ты ему только идеи не подкидывай, а? – устало просит Юнги, косясь на Намджуна с таким взглядом, будто "если Джин увидит, то в следующий раз мы костюмами феечек не отделаемся". Намджун согласно кивает, на секунду поникнув в осознании, насколько опасно это семейное реалити-шоу.       – Хорошо, мои любимые феечки, – начинает Чимин с деловым видом, доставая из-под штатива тетрадь с корги на обложке. – Хореография простая. Я вам даже схему нарисовал. Вот тут звездочка – это вы в начале, потом идете по кругу, хлопок-верчок, движение бедром, поворот, ручки вверх, крылышками машем… и финальный шпагат. Только аккуратно, у тебя, Юнги-я, седалищный нерв больной, я помню.       – Шпагат?! – в унисон спрашивают Юнги и Намджун, и кажется, воздух в комнате становится настолько плотным от паники, что крылышки у обоих самопроизвольно начинают трепетать.       – Ну ладно-ладно, не шпагат, – смеется Чимин, отмахиваясь. – Просто прикольный выпад в сторону и ручками сердечко в камеру. Миленько и вирусно!       – А если мы просто упадем замертво от стыда, это будет вирусно? – уточняет Намджун, вжавшись в стену так, словно надеется пройти сквозь нее.       – Конечно, – невозмутимо кивает Чимин, как будто это очевидно. – Главное – не забыть упасть синхронно. Я наложу драматичную музыку, замедлю момент и напишу что-нибудь душераздирающее. Типа «альфы не выдержали уровня милоты». Люди обожают страдания.       – Люди или ты? – уточняет Юнги с подозрением, наблюдая, как Чимин уже расставляет освещение, придирчиво оценивая тени на стене.       – Я – это и есть люди, – скромно пожимает плечами Чимин. – Я просто визуализирую коллективное мышление.       – Ты визуализируешь коллективный кошмар, – бурчит Мин, поправляя крылышки, которые все время сползают набок, словно тоже страдают. – А ты уверен, что хочешь, чтобы наша дочь потом все это видела?       – Конечно, – серьезнеет Чимин, подходя ближе и бережно укладывая ладони на свой живот. – Пусть знает, как сильно ее ждали. Пусть знает, что ее папа и его лучший друг пошли на все ради ее первых тикток-архивов. Мы посвятим ей папку «вдохновляющее».       – Господи, – стонет Намджун, слушая такие нихрена не убедительно звучащие аргументы. – Это же будет как семейный компромат.       – Это будет как семейное наследие, – с довольной улыбкой парирует Чимин, хлопая в ладоши, а затем включает "Винкс – только вместе мы сильны" на колонке. – Все! Камера, мотор! Дубль раз!       Дубль раз не получается, потому что Юнги с первого же движения спотыкается о собственную ногу, машет руками, будто действительно собрался взлететь, и врезается крыльями в Намджуна. Тот, в силу рефлексов и потрясенного достоинства, отскакивает, забывая про юбку, которая не выдерживает напряжения и с громким «трррр» расползается до самой середины.       Чимин, хватаясь руками за штатив, не успевает даже вдохнуть, потому что картинка перед ним – чистое золото. Он давится смехом, живот трясется в такт с хохотом, а по щекам уже текут слезы, хотя с начала записи прошло от силы несколько секунд. Видео продолжает идти, штатив дрожит от наплыва эмоций, а Юнги, тяжело дыша и пытаясь не прибить никого взглядом, оборачивается через плечо:       – Ну что, дубль два?       – Дубль два... – сипит Намджун, пытаясь натянуть на себя остатки репутации вместе с израненной юбкой.       Дубль два длится чуть дольше дубля раз. Только от него не веет ни грацией, ни синхронностью, а лишь страдальчески звучащим "блять" примерно каждую миллисекунду.       – Больше похоже на хор альфьих страданий, – комментирует Чимин, не в силах выключить запись, потому что это шедевр. Его личные два фаворита в розовом, взмыленные, потные, фыркающие и спотыкающиеся – это лучше любой дорамы. Особенно когда в попытке синхронного поворота Юнги ненароком ловит Намджуна локтем в ребра, а тот, взвизгнув, обнимает Юнги за талию, чтобы не упасть, и теперь они кружатся в каком-то неведомом парном танце ужаса.       – Как же я тебя люблю, Чимин-а, ты бы знал… – стонет Мин, отпихивая от себя друга, – но лучше бы ты уже родил… Надеюсь, все твои гениальные идеи выйдут вместе с плацентой…       – Не выйдут, – с абсолютно невинной мимикой отвечает Чимин, как ни в чем не бывало проверяя, чтобы кадр был четким. – Они у меня в заметках. И в облаке. И продублированы на флешке. Так что расслабься, любовь моя, это только начало.       – Боже… – шепчет Намджун, крестясь всем, чем можно, – спаси и сохрани. Я не подписывался на хореографическое самоубийство в фатине и с розовыми крыльями.       – Подписался, когда переступил порог нашего дома, – радостно напоминает Чимин. – И вообще, вы очень даже слаженно страдаете! Это уже уровень, я горжусь вами!       Юнги с тоской смотрит в объектив, потом – на свою юбку, потом – на свою жизнь в целом. Делает глубокий вдох. И с максимально серьезным выражением лица заявляет:       – Если это видео залетит, я меняю фамилию. Уезжаю в провинцию. Становлюсь травником. Заведу козу. Буду лечить людей корой дуба и молчать о своем прошлом.       – Уже поздно, Юнги-я, – сладко говорит Чимин, посылая мужу воздушный поцелуй. – Ты уже легенда. И моя самая любимая фея.       – Я волк, Чимин, мрачный, грозный волк! – отчаянно пытается напомнить о себе Юнги, тряся крыльями, которые издают печальный шелест.       – Ты пудель, – уже откровенно ржет Намджун, смирившись с ситуацией, – розовый пудель в юбке. Прими это. И обними меня на камеру, нам нужен финал.       – Финал говоришь? Финал, Джун-а, будет у врача, которого вам сейчас придется для меня вызывать, – сопит Юнги, тоже потихоньку сдаваясь всей этой ситуации и своей блондинистой бестии с розовыми прядками, которая ржет так же, как и Намджун, заливая комнату счастливыми звуками.       – Это какого? Кардиолога или психиатра? – уточняет Намджун, а Юнги слышит, как на все помещение раздается слегка испуганное "Ой!", а затем тот же голос дает ответ на вопрос Кима:       – Акушера-гинеколога. Только не для Юнги, а для меня…       – Зачем? – в унисон спрашивают обнимающиеся альфы, разворачиваясь к держащемуся за живот Чимину.       – Видео в тикток, блять, с ним сниму! – отрезает Чимин, неспеша слезая со стула и глядя на свои мокрые шорты. – Ну как так, дочь, как так? А как же вирусное видео? Никудышный из тебя блогер!       – Так, блогер, ты описался что ли? – задает вполне логичный вопрос Юнги, моргая, будто пытается перезагрузиться, потому что мозг отказывается переваривать происходящее, а по реакции мужа он может понять лишь то, что ребенок запорол ему кадр, но на черта ему акушер..?       – Нет, Юнги-я, я не описался, – надменно вскидывает подбородок Чимин, хмурясь. – Я отошел. И воды вместе со мной.       – Это оно? Оно началось? – медленно, с опаской переспрашивает Намджун, делая шаг назад, как будто роды – это не физиология, а боевое заклинание из фэнтези.       – Ну, если я не репетирую новый тикток со спецэффектами, то да, похоже, началось, – буднично сообщает Чимин и вновь смотрит на мокрое пятно на шортах. – Вот же, блин. А у меня на сегодня в планах еще пилатес и аэрйога была, а вечером у меня встреча с фанатами. Юнги, – Чимин задумчиво поднимает взгляд, чуть покусывая губы, – а, может, перенесем?       – Встречу?       – Роды!       – Роды?! – у Юнги окончательно проседает тон, и даже крылышки на спине замирают, будто осознали всю серьезность момента. – Чимин, ты хочешь перенести роды? Ты... ты в курсе, что это не Zoom-созвон, не съемка и не доставка еды? Из тебя, блять, лезет человек!       – Ну я просто… ну, типа, не очень удобно сейчас, – невинно пожимает плечами Чимин, скосив глаза на объектив камеры, все еще мигающей в записи. – Я без мейка. Одежда на мне не гламурная. И кадр не тот. А еще я не распланировал сторис, ты вообще понимаешь, как это непрофессионально?       – Ты хочешь, чтобы я, – Юнги делает вдох через нос, стараясь максимально держать себя в руках и никого не прибить, в частности одного полного идей Пак Чимина, – попросил нашу дочь пока что не рождаться, потому что у нас тут небольшое ЧП – роды не по контент-плану? Или, может, мне это твоему врачу сказать? Чимин, ты с ума сошел?       – Не совсем, – задумчиво отвечает Чимин, присаживаясь на край дивана и ловя схватку, сжимая болезненно зубы. – Хотя… возможно, да. Но немножко же, правда?       – Чимин-а, детка, сладость моя, – Юнги нависает над мужем, буквально возвышаясь над ним горой и пытаясь выглядеть строго, хотя в юбке, крыльях и перекосившейся короне это не совсем получается, – немножко – это в тебе сейчас совести и здравомыслия. Немножко – это в Намджуне сейчас сознания. И немножко – во мне терпения. А ты откровенно чокнулся со своим блогерством. И если ты сейчас же не сядешь в гребаную машину и не дашь отвезти тебя в гребаный роддом, то я удалю к чертям твой аккаунт в тиктоке и куплю тебе вместо айфона кнопочную Нокию! Ясно тебе, задница ты моя любимая, на тиктоках помешанная?       Чимин сглатывает, глядя на альфу и улавливая лишь одну угрозу, которая мигает красным перед глазами – ему удалят аккаунт! Этого он допустить никак не может, а потому кивает, а затем скручивается от новой схватки, накатившей сильнее, чем предыдущая. Юнги выдыхает удовлетворенно и кладет руку на твердый живот своей бестии, а после переводит взгляд на Намжуна, наблюдая картину маслом: побледневший шкаф два на два в розовой спадающей юбке, крылышках и короне в страхе прижимается к стене, боясь дышать, моргать и жить в целом.       – Джун-а, не ты рожаешь, дыши, ладно? Позвони, пожалуйста, Джину, чтобы он тебя успокоил, и подгони мою машину ко входу, а я пока помогу своему чокнутому горе-блогеру переодеться. И захвати сумку, она у выхода стоит.       – И мой телефон, – пищит Чимин, хватаясь за запястье Юнги и крепко его сжимая, надеясь таким образом разделить боль на двоих, не одному же ему страдать, в самом деле, ребенка-то они вдвоем делали. – Я по пути видео смонтирую… Нельзя от графика выкладки отходить, я же блогер…       Дальше все смешивается в общую какофонию звуков и хаоса, потому что Чимин орет от схваток, Юнги орет от отчаяния, Намджун орет просто за компанию, и даже Джин в телефоне орет, чтобы они все угомонились, иначе он их всех сам на телефон снимет и в скайп выложит. Чимин пытается объяснить, что в скайп выложить ничего нельзя, потому что его уже в принципе не существует, а те, кто его помнит, и вовсе старое поколение, но Юнги просто запихивает его в машину и жмет на газ, чтобы как можно скорее передать свою уже не глубоко беременную, а рожающую бестию врачам, и наконец-то перевести дух. Но выдохнуть не получается, ведь по приезде в роддом, он замечает ошарашенные взгляды врачей и медсестер, потом осознает, что они все все еще с крылышками и коронами, и единственное, на что он остается способен, – это вымученно сказать:       – Блять, просто не спрашивайте…       А затем отправляется в родзал, все в тех же гребаных крылышках, чтобы поддержать любимого мужа в рождении их дочери, которая будет вся в папочку и будет крутить им как захочет. Чимин будет рожать и орать, что все не по плану и это вообще-то нужно снимать, врачи будут ржать и по-прежнему "не спрашивать", с пониманием глядя на парочку, будучи прекрасно осведомленными, что с людьми творит любовь и беременность, Намджун будет приходить в себя где-то в коридоре больницы с психологической травмой (то ли от родов, то ли от крылышек), а Юнги… Юнги будет держаться изо всех сил, чтобы не грохнуться в обморок, и орать о том, как он любит своего горе-блогера, но Нокию ему все же преподнесет, как минимум, чтобы порадовать себя любимого. Но это уже совершенно другая история.