Тысяча солнц во взгляде

Солнце не щадит и родных этим краям жителей. Сбежавшего рано утром Озаза в лицо бьет ветер, ругается на него и тянет назад. Там, в доме, что хранит историю прошлого, странник обнимает простыню, думая, что она его взрывной шелковый. И не догадывается прокурор, что Тэхен ведет Сириуса подальше от жилища. Когда Тэхен открыл глаза и вспомнил все смущающие вещи, которые он и прокурор творили, щеки покрылись румянцем, а легкие едва выдерживали, впуская кислород партиями. Озаз сам не до конца понимает, что именно испытал, но одно может сказать точно… …облегчение. Умиротворенное лицо Чонгука вызывало трепет, руки так и тянулись дотронуться до загоревшей кожи, однако Тэхен победил свои желания, до этого неизвестные, и дрожащими пальцами натягивал первое, что попадалось на глаза. Сбежал, чего греха таить. Струсил оказаться с прокурором наедине вновь, как только тот проснется. Сириус покорно следует за хозяином и замечает в том изменения: Озаз вздыхает каждые десять минут, смотрит в небо и поджимает губы, бубнит себе что-то под нос. А еще оборачивается часто, словно ждет кого. К хромой ноге привязана палка, Тэхен долго с ней возился, утопая в своих мыслях. Повязка немного давит, но Сириус спокоен, идет зато ровнее и увереннее. Однако… с хозяином то что? А с ним случилось кое-что страшное размером во Вселенную и два сердца — неопытность в любви. — Помирились? — Муса поглядывает на молчавшего друга и раскладывает товар. Тэхен, задумавшись, все же кивает. Теребит в руках ленты для шествия и по сторонам не глядит. Его рассматривают пуще прежнего из-за недавнего происшествия. — Ты в бегах? Почему так криво платок повязал? — посмеивается Муса, падая рядом на стул. Прошлый он выбросил, сломан же был. А эти два новых прокурор помог сделать. Тэхен не знает, но Чона приписали в завидные женихи. Озаз глупо моргает ресницами. Вздыхает и вовсе стягивает шелк. — Да как-то само… — Великий Ра! Тэхен вздрагивает от внезапного вскрика друга и хмурится недовольно. А у Мусы глаза мерцают интересом и восторгом, рассматривая шею и ключицы Озаза. — Ты чего? — презрительно шикает Тэхен, отсаживаясь подальше. — Страстное примирение… — тянет блаженно, складывая ладошки в мольбе. — Как же завидую! Озаз ошарашено переводит взгляд с Мусы на товары в поиске зеркала. Отыскав, он напряженно смотрится в него. Губы раскрываются в немом ужасе, а тело горит, нет ни единого участка, который бы не воспламенился из-за воспоминаний, пробежавших перед глазами. Чон Чонгук зараза…пометил его, как какая-то собака! — Я его убью гада, — скрипит зубами и со стуком кладет зеркало на лавку. Шелковый платок впопыхах повязывает на шею, радуясь, что хоть одежду закрытую надел. — А мне кажется, зря ты так, — хмыкает Муса, пока друг поднимает на него свирепый взгляд. — Вы же вместе, а такое как раз для таких отношений. — Не суй свой нос. — Так весело же! — как глупому объясняет. — Я тебя такого никогда не видел, хоть погляжу на смущенного Озаза, — и смеется. — Не смущен я, — припирается, но внутри себя все же соглашается. — Ага, — издевается Муса. — А чего тогда здесь торчишь, а не дома? От Чонгука прячешься? Тэхен утыкается лицом в ладони и тяжело выдыхает. Покоя ему нигде нет. — Не знаю я, как в глаза ему смотреть! — выпаливает он резко. — Я с ума схожу из-за него! Бесит! Как сопляк какой-то! Муса присвистывает и руки на груди скрещивает с умным видом. — Да ты по уши, Тэ. А шелковый губы поджимает и выдыхает снова, только теперь обреченно. — Да я целиком…

***

На постели в одиночестве сидит прокурор и трясется всем телом от смеха. Шелковый сбежал! Холодная ткань дает понять, что Тэхена нет давно. Он хоть спал? Чонгук трепет волосы и довольно растягивает уголки губ. На его спине подтверждение их связи, а на груди россыпь красных еле заметных укусов. Тэхен не старался быть тихим даже во время секса. Очаровательно. Настолько, что окрыленный прокурор привезенную из отеля одежду разглядывает оценивающе и выбирает из нее то, в чем пойдет на поиски своего взрывного. Солнечные очки неизменно красуются на личике прокурора, белыми кедами ступающего по каменной плите. Ветер приятный сегодня, освежающий. А солнце какое! Так палит, хоть в обморок падай. Но! В этом и красота! Чонгук руки прячет в карманах легких брюк. — Где же мой шелковый? — шепчет он мягко, тут же представляя затуманенный взор Озаза под ним. Улыбка становится шире. Проходя мимо магазинчика, его окликает дядя Брахим, тут же переходя на английский: — Малец! К остановившемуся Чонгуку подходит старик и протягивает банку пива, как в их первую встречу. — Здравствуй, дедуль, — он кивает благодарно и открывает банку, выпивая половину за раз. — Тэхена не видели? — Видел, — дядя Брахим сощуривает глаза и внимательно глядит на прокурора. — На рынок пошел, задумчивый был. Чон сдерживает ласковую ухмылку, он этого и ожидал. — Когда домой? — старик отходит в тень, прокурор следует за ним, выбрасывая пустую банку в корзину. — Как Тэхена найду. — Я о твоем доме. Казалось, еще секунду назад воздух был прохладным, а теперь же он беспощадно жгуч даже в тени. Повисшая тишина вырывает из прокурора неловкий смешок. Очки съезжают по носу вниз, а шнурок кед предательски развязывается и попадает под подошву. — В конце недели, — честно делится помрачневший прокурор, встав рядом с дядей Брахимом и глядя туда, откуда пришел несколько минут назад. — А… — Не знает, — отвечает на не успевший прозвучать вопрос. — Я скажу ему позже, когда полностью разберусь с Даном. — Ты и так уже всё сделал, — не понимает. — Недостаточно, дедуль, — протестует Чон, сжав пальцы в кулак и ткнув языком в щеку. — Ну какие исправительные работы с шансом на освобождение? Издевательство, — фыркает он недовольно. — А Тэхен согласен? — Дал добро. Ну, а если быть точнее, то разрешил добить. — Знаешь, а я в тебе сначала увидел Джехёка. Прокурор вопросительно изгибает бровь и поворачивается к старику. Тот слабо улыбается и успокаивающе гладит себя по предплечью. Чонгук понимает сразу. Так зовут отца его шелкового. — Красив поганец, но ты мне нравишься больше. Даже не знает, благодарить ли за такой своеобразный комплимент. — Он жил с нами семь лет. Помню, как души не чаял в Тэхене, но даже он не смог удержать отца здесь. Ифе думала, вернется. — Не вернулся, — подытоживает очевидный исход Чонгук. — Не вернулся. — Зато вернусь я, — уверенно заявляет прокурор, глядя в самые глаза повернувшегося к нему дяди Брахима. Старик грустно улыбается и не верит ему. Хотя хочет. — Понимаю, вы беспокоитесь о Тэхене, но я обещаю, что вернусь к нему и больше не покину. — Это была бы прекрасная восточная сказка, милый. — Я ее воплощу. Старик смеется и похлопывает парня по плечу. Ему и для Ифе хотелось бы сказку создать, да поздно. Если и Озаза не убережет то, как же он ей в глаза посмотрит по ту сторону жизни? — Иди за ним, у нас сегодня ночь возжигания. — Что это? — Тэхен расскажет, — улыбается теплее дядя Брахим и глядит, как Чонгук сначала сомневается, но после уходит. Красивые речи говорят странники, но нельзя верить каждому. На землях, где царствует золотой перелив песков, давно стало истинной: у странника за пазухой — ветер, а в карманах — пески чужих краёв. Он не останется, когда его позовёт дорога, даже если клянётся солнцем над твоей головой. Здесь каждый камень помнит тех, кто ушёл, не оглянувшись. Старик знает, что странники приходят с бурей в душе и обещаниями на устах, но уносят с собой кусочки сердец тех, кто поверил. Солнце здесь не щадит даже коренных жителей, а ветер, что целует лицо на прощание, завтра уже будет выть на другом конце пустыни. Чонгук идет уверенно, его белые кеды отпечатываются на раскалённых плитах, но для дяди Брахима эти следы кажутся такими же недолговечными, как узоры, что ветер рисует на песке. Они исчезнут с первым же серьёзным шквалом. Прокурор был искренен сейчас, в этот миг, под этим солнцем. Но у странников своя правда. Они любят горячо, но часто. Они дарят надежду, но упаковывают её в дорожный чемодан, который забирают с собой. Страннику можно доверить сон, но не секрет. Дорогу, но не дом. Прощание, но не ожидание. А Озаз… Озаз уже начал ждать. И дядя Брахим хочет верить этому мальцу, ворвавшемуся в их жизни вместе с закатным ветром.

***

Недовольный взор сверлит лукавый и издевательский. Прокурор закатывает глаза и цыкает, собираясь пойти искать Тэхена дальше, ведь на рынке его не оказалось. Лишь Муса отчего-то очень радостный глазеет на Чонгука во все глазища и зубами сверкает в ухмылке. — Эй, эй, стой, — останавливает торговец Чона, вытянув руки. — Не горю желанием, — прокурор замечает второй стул рядом с Мусой и хмыкает. Тэхен все же был здесь, но снова скрылся. — А ты загорись, прокурор! — весело ему, а вот Чонгук его настроение перестал разделять еще во время разговора со стариком. — Загорюсь не на шутку, если его перед собой не увижу. Муса подпирает подбородок пальцами и кивает с важным, понимающим видом. Сразу понятно — играется с нервами прокурора-сыщика. А Чонгук в смешливом взгляде замечает, что тот знает намного больше, чем кажется, и это вызывает смешок у прокурора, идущего на поводу. — Допустим, загорелся, стою. — А теперь садись вот сюда, — торговец указывает ему на стул, созданный специально для Озаза. Чонгук слушается, ведомый игрой, которую Муса с Тэхеном придумали. — Вот в этой коробке свечи, во второй — факелы. В корзине ленты, камни… побрякушки всякие, ну ты видишь сам, — рассказывает Муса, пальцами тыча на то, о чем говорит. Чон озадачено хмурит брови. — Думаю, и так понятно, чем ты будешь заниматься. — Ни черта не понятно, — вырывается у прокурора, сдерживающего смех. — Слушай, вы меня приручаете? — А Тэ был уверен, что ты согласишься, — дуется Муса, театрально вздыхая. Но на Чоне его методы бесполезны. — Сомневаюсь, — все же смеется и облокачивается на стул. — Он знает, что я ручной. Без него не соглашусь. Торговец падает на соседний стул с каким-то арабским ругательством. — Какой непробиваемый прокурор. — Так куда он убежал на этот раз? — улыбается Чонгук, беря в руки свечку размером с ладонь и рассматривая ее. — Потом увидишь, тебе должно понравиться, — сдается торгаш и косится на него. — Ну, помоги с этим всем, а? На правах друга твоего суженного прошу. — Суженного? — смакует прокурор, довольно растягивая губы. — Ты Тэхена все равно дома не найдешь. Он готовится к возжиганию. — Кстати, а это вообще что? — Шествие по поселению. Без надлежащего освещения Сирису, Нилу, Хатхор-Тефнут и другим божествам будет сложно найти дорогу во тьме. Несколько раз в год устраиваем, — сами того не заметив, Муса и прокурор повязывают лентами свечи. — Что-то вроде праздников. — А Тэхен к чему готовится? Тоже свечками занят? — шелковые ленты еще сильнее вызывают тоску по Озазу. — Нет, — хмыкает друг, загадочно улыбнувшись. — Но после шествия ты поймешь, почему его называют божеством. А прокурор и без этого может назвать причину. Одного вида достаточно, чтобы уверовать. — Озаз родился под самой яркой звездой, потому он ведет возжигание за собой. Почему-то Чонгук не удивлен, что его шелковый здесь особенный. Мир здешних мест для прокурора остается загадкой, но теперь ему хочется стать ее частью. Стать особенным для особенного. Торговые ряды постепенно пустеют под напористым полуденным зноем. Муса и Чонгук молча перевязывают последние свечи шёлковыми ленточками. Прокурор ловит себя на мысли, что эти ленты являются тонкими нитями, связывающими его с тем, кто сейчас скрывается где-то в лабиринтах древних улочек. — Он злится? — наконец спрашивает Чон, аккуратно кладя готовую свечу в корзину. Муса усмехается. — В детстве, если его что-то сильно смущало или радовало, он просто срывался с места и нёсся в пустыню, пока не выбьется из сил. Потом возвращался красный как рак и делал вид, что ничего не было. Это его способ… переварить мир. Особенно тот, что внутри. — Так все же смущен, — убеждается тихо, почти про себя. —У него внутренний мир огромный, — продолжает Муса. — И очень тихий. И очень ранимый. Он не привык, чтобы кто-то туда заходил. Ты, прокурор, ворвался туда с ноги. Естественно, он в панике. Чонгук кивает, понимая. Он и сам чувствовал хрупкость под вспышками гнева, беззащитность за высокими стенами сарказма. — Я не хотел его пугать, — проговаривает прокурор. — Я просто не смог иначе. — Это и видно, — Муса снова ухмыляется, но уже без издёвки. — По шее-то видно. Он орёт на тебя, а сам светится изнутри. Вы уже и сами это поняли. Он понял. Прокурор чувствует, как внутри него бьется сердце, спешащее соединиться с шелковым. Оно так скучает по нему, а что же будет, когда Чонгуку придется улететь? Разговор прервает знакомый скрип колеса. К лавке, волоча за собой небольшую тележку с покрытым тканью грузом, приближается дядя Брахим. — Ну что, готово? Солнце уже клонится. Пора. Они погружают корзины со свечами и факелами на тележку. Воздух начинает стремительно остывать, на смену палящему зною приходит пронизывающий вечерний холод. — А где же все-таки Тэхен? — спрашивает прокурор, не выдерживая. — На Скале Духов, — отвечает дядя Брахим, указывая на дальний скалистый выступ, темнеющий на фоне пламенеющего неба. — Готовится. Его нельзя тревожить до начала. Чонгук глядит вдаль с ласковым ожиданием встречи. Этот день до ужаса длинный и невыносимый без колких перепалок и мягких губ. Они двигаются через поселение, и прокурор с удивлением наблюдает, как преображается всё вокруг. На порогах домов появляются люди с похожими корзинами, дети бегают с пучками сухих трав, женщины развешивают на стенах легкие цветные ткани. В воздухе витает оживлённое, праздничное ожидание. И оно чужеземцу ново. Дойдя до окраины, Чонгук ловит на себе любопытные взгляды. Он здесь чужак, но в его руках свечи для их праздника. Сколько должно пройти времени, чтобы его приняли за своего? Небо превращается в полыхающий котел из багрянца и золота, когда со Скалы Духов доносится первый удар барабана. Второй. Третий. Ритм нарастает, становясь сердцебиением внезапно затихшего поселения. Прокурор пытается разглядеть его, но кроме темноты ничего не видит. Но стоит зажечься факелам на скале, как замечает силуэт. В руках шелковый держит два длинных факела, ветер трепет просторные белые одежды с золотыми украшениями и неприкрытые платком волосы, делая Тэхена уж слишком нереальным для этого мира. Прокурор не ожидал, что шелковый может быть таким. Тэхен медленно поднимает факелы над головой, скрестив их и спускаясь по древней, вырубленной в скале тропе. С каждым его шагом колени прокурора подкашиваются, готовые коснуться песка. Прямо сейчас шелковый — божество, сошедшее с небес, чтобы возжечь огни для своих людей. За ним, держа дистанцию, тянется вереница людей с зажжёнными свечами. Огоньки загораются один за другим, превращаясь в мерцающую золотую реку, струящуюся с горы. Чонгук стоит завороженный. Он видит Озаза. Духа этого места. Его сердце и пламя. Рука дяди Брахима ложится на прокурорское плечо. — Иди. Возьми свечу. Твое место – в самом начале. Рядом с ним, — но старик умалчивает, что об этом попросил Тэхен перед началом шествия. Чон, не отрывая взгляда от приближающегося огненного видения, берет из корзины большую, толстую свечу, украшенную шёлком — он делал ее сам. Старик толкает Чонгука в спину, поторапливая. Лицо Озаза в отблесках огня спокойно, отрешённо, прекрасно и недоступно. Но когда его взгляд, скользнув по толпе, находит Чонгука, стоящего со свечой у самого начала людской реки, в этих глазах что-то содрогается. Маска божества дает трещину, и на мгновение показывается простой человек. Смущённый, пойманный, узнавший своего странника, от которого скрывался весь день. Щеки божества краснеют из-за любви. В нескольких сантиметрах от прокурора Тэхен останавливается и слабо улыбается, поджигая его свечу. Чонгук не знает, но шелковый только что признал его равным себе на глазах всего поселения. И прокурор делает шаг вперёд, чтобы влиться в шествие, чтобы идти за этим огнём, за этим человеком, за тем, у кого во взгляде тысяча солнц. Ночь возжигания началась. И где-то в её танцующих тенях дядя Брахим снова думает, что, возможно, некоторые странники приходят не для того, чтобы уйти. А для того, чтобы, наконец, перестать быть странниками.