Искажения

Увы, не только за окном прошли с тех пор года

Я жду, и только об одном тревожусь иногда:

Когда из дальних стран домой он повернёт коня,

Во мне самой, во мне самой узнает ли меня?

Они не испугались. Они вернулись. А так не бывает. Совсем. Так не бывает — в мире бывает вообще, наверное, всё, кроме этого, не умеет время выворачиваться наизнанку, не возвращаются навсегда уехавшие, этого не может быть. Это сказка, пастильно-сладкая сказка с хорошим концом. Это сон. Ружене очень хочется, чтобы это не было сном, и то, как срывались пальцы, царапая диск телефона, и как она металась от окна к стене, пытаясь понять, что случилось, не было сном тоже. А случилось это. Небо очень синее, и мир вокруг — одно какое-то сплошное звенящее и свистящее завихрение, одна раздвинувшаяся до размеров света надежда. Густой и ощутимый мираж. Импрессионистская акварель. Ружена идёт медленно, будто по высокой, путающей ноги траве. Сухой человек с глазами её Вали кажется слишком старым и слишком счастливым для сна. У человека с глазами её Вали пустой рукав кое-как заткнут за пояс, и лицо от улыбки не сгибается, а трескается, как если бы он был из глины. Она не выдерживает и бежит. Неловко протягивает к нему руки. Странная пустота невнятной паузы заполняет пространство. Валя, виновато щурясь, старательно вглядывается Ружене в лицо, ей и стоящему за её плечом Саше — так вглядываются в случайно встреченных бывших одноклассников, честно и тщетно пытаясь разобрать в чужих чертах, кого же они плохоуловимо напоминают. Ружена делает последний шаг. И руки падают, бессильно надламываются в самых плечах. — Валь? Он делает неловкое заржавелое движение — зелёная трость с упругим деревянным звоном падает на потресканный асфальт — и касается ее растрепавшихся волос у самой щеки. — Руженка?.. Мне казалось, ты какая-то… совсем другая. — Нет. Какая же я ещё могу быть? И Валя вдруг тяжело обваливается Ружене на плечи, крепко вжимает в свою куртку одной рукой. Пустой рукав хлопает и тянется на ветру — как будто второй, отсутствующей он пытается обнять ее тоже. И Ружена не сразу понимает, что захлёбывается от плача — потому что все слёзы успевают теряться в Валином плече.

***

Он бесконечно влипает взглядом в Руженины руки — просто в движение, в косточку у запястья, в незаметные почти следы от струн на пальцах. Он до тревожного по-иному двигается. У него тёмные глаза будто чуть светятся изнутри, когда он говорит — и Ружене хочется, чтобы говорил побольше, потому что у её Вали глаза светились так же. Лучше всего, когда он смеётся — тогда он становится снова совсем лёгким и стремительным, и чуточку фанфароном, и не кажется больше сделанным из сухостоя или железного лома. Полгода и горсточку дней назад Ружена и юный Валька выбирались в этой квартире из простыней утром, растрёпанные и смешные, какие-то до нервов обструганные наступающей разлукой, и Валька целовал её в сонные глаза, и убегающий кофе плевался на плитку. Радиоприёмник трещал звонким и бодрым. Валька подходил к Ружене сзади, вставал на цыпочки, чтобы смешно положить подбородок ей на макушку, и грозился шутя: «Сейчас позвоню им и попрошу, чтобы поставили для невесты звёздолётчика Петрова какую-нибудь хорошую песню». Ружена улыбалась почти через силу, потому что так же почти через силу шутилась эта дежурная шутка, навсегда, казалось бы, потерявшая возможность стать семейной. В то утро она расколотила блюдце и чуть не расплакалась — таким острым и неясным предчувствием катастрофы дребезжали длинные осколки у ног. Это было за два дня до полёта. Ружена негромко, почти полушёпотом подпевает капающей из приёмника песне. Валя слушает, вцепившись мерцающими глазами в её лицо — в каждом зрачке по жёлтому кружку от горящей лампы. — Я совсем забыл, как ты поёшь. Мне очень долго казалось, что у тебя голос какой-то другой был. — Это тебе так кажется, потому что я охрипла. Я почти не пела эти полгода. За такое время артисту можно растерять всё что хочешь. — Нельзя ж так. Ты ведь любишь петь. Не смотри так, я знаю, я видел, какая ты, когда работаешь. — Все говорят, что нельзя. Сама понимаю. И вообще, должно же быть в жизни что-то кроме любви. — По-моему, наоборот. — По-моему, ты и так меня понял. Валя вздыхает глубоко и неровно, в два приёма, как будто у него болит в груди. Протягивает руку и сворачивает верньер на радио. Соседняя частота воркует полузнакомой песенкой на чешском. — Слышишь? Это для тебя. Как знак. — Ага. «Поставьте для моей невесты какую-нибудь хорошую песню»… Улыбается Валя тоже в два приёма и как-то беспомощно — скорее потому, что улыбается Ружена, чем потому, что хоть что-то узнаёт. — Это ты так дразнил меня. Ты не помнишь, да? — Не помню, — он качает тяжёлой головой. — Я вообще так мало помню. Это правда. Валя не помнит — он крадучись ходит по собственному дому, как по музею, не узнаёт знакомых людей, потому что его память постепенно скомкала и перекосила их лица, забыл все мелочи, казавшиеся естественными и неотделимыми. Иногда, проснувшись, он смотрит на Ружену мутным неузнающим взглядом, как на чужую, и сам кажется ей пугающим незнакомцем. Дело вот в чём — для Земли её Валька выскочил «на полчасика» за дверь, а вернулся капельку чужаком, с карманами, полными звёзд и планет — прекрасных и чудовищных, и одну из них зовут теперь, как её, Руженой. Дело вот в чём — чужая звезда острыми своими лучами процарапала между ними страшную борозду — не самую глубокую, но навсегда. Как же прекрасно, что это не пропасть веков, собиравшаяся развести их навсегда. Как же глупо, что через эту жалкую борозду ей никогда не перешагнуть. Валька семнадцать лет жил без неё и без Земли, и эти семнадцать лет, которые Ружена не прожила, пусть и ненастоящие почти, космические, лежат на нём — не скинешь, въелись, впечатались. Но однажды она, наверное, привыкнет. Дождь, холодный и душистый, затекает в открытую форточку и собирается на подоконнике лужицей. Вода больше не кажется тёмной, больше не кажется кровью, и в этом есть какое-то облегчение. Ружена подставляет ладони под капли. Рассеянно растирает, слушая, как поскрипывает на тоскливом ветру рама. Валя берёт её руку и молча, отчаянно, будто не зная, как что-то сказать, прижимает прохладные мокрые пальцы к своей раскалённой щеке.