Пусть море говорит

Кто говорит: "Как же сияют звезды!"

Тот не знает и не видел блеска твоих глаз

Анна Герман «Марекьяре»

Отправляясь в Кэналлоа, Ричард по делу, конечно, должен был учесть некоторые детали. Во-первых, местность он знал так, что хуже не придумаешь, еле-еле нашёл нужный тракт и во все глаза следил за поворотами, чтобы ничего не пропустить. Во-вторых, весной стояла страшная жара, не шедшая ни в какое сравнение с северным летом. Ричард ехал верхом, и если Сона вполне сносно себя чувствовала, то он держался из последних сил. Когда ранним утром, немного злой и весь в раскалённой дорожной пыли, всё же добрался до пригорода заветного Алвасете, ситуация немного улучшилась – хозяин первого попавшегося трактира понимал на талиг, а за лишний талл у него отыскалась карта города, на которой сразу вырисовался нужный путь.  У Ричарда были кое-какие деньги, которые он по привычке откладывал, к ним приложились те, что удалось выручить за пару старых погнувшихся колец и чётки, которые перед отъездом из Надора подсунула матушка. Мирабелла всё ещё была в обиде, или даже зла на сына, хотя и не подала виду. Впору злиться Ричарду – он просто захотел впервые в жизни сделать по-настоящему достойный подарок сестре, а чудесный во всех отношениях линарец Бьянко ничем не заслужил отравы. Айрис не выходила из комнаты, Надор погрузился в удручающую тишину, ветер по ночам завывал в трубах и бил в окна, а матушкин взгляд стал острее кинжала.  Ричард не выдержал – уехал. Почти что канул в неизвестность, вот уже почти месяц добираясь сюда через страну. Приходилось прижимать расходы, ночуя на паршивых постоялых дворах, чтобы в итоге встретить сговорчивого южанина и снять у него приличный домик у самого моря… В честности дора Игнасио Ричард убедился, едва въехав во двор. Осматриваясь, против воли улыбался. Не подвёл, старый деляга, здесь было замечательно! От оливковых, кажется, деревьев всюду была долгожданная прохлада, сеткой лежала тень на земле и боку дома. Дикий виноград с парой улиток на листьях вился по стенам до самой крыши, под окнами качали головами алые маки. А главное, самое главное, за домом была каменная лесенка из двора, ведущая вниз. Под самыми ногами узкая полоска мелких камушков, это нельзя было даже назвать пляжем, а дальше – оно, огромное и сияющее, как драгоценный камень. У берега вода была прозрачнее слезы, виднелось колыхающееся в ослепляющих отсветах солнца дно. Ричард с наслаждением со всего размаху метнул в лазурную гладь плоский камешек и рассмеялся. Раньше ему казалось, что ничего прекраснее широких северных озёр в надорских горах быть не может. Но раньше он мог только представить себе, что такое море.  В доме не было ни души, но Ричард знал об этом заранее и был в состоянии умыться и самостоятельно разложить немногочисленные вещи. В случае чего прислугой можно обзавестись и после. Вопреки всякому здравому смыслу, Сона не чувствовала усталости, и Окделл, причёсываясь у простого зеркала в деревянной раме, слышал её воодушевлённое ржание. Кровь морисков не перебьёшь столичной жизнью, девочке здесь нравилось. Ричард улыбнулся, надел колет полегче и посветлее и выехал со двора.  Высокий мыс был увенчан лёгким, устремлённым вверх белоснежным замком. Он манил и одновременно страшил Ричарда, знающего, кого он хочет там увидеть. Кусочек сознания упрямо подсказывал: что такого в стремлении оруженосца находиться рядом со своим эром? Да, отпуск в собственных родовых землях не задался, но ведь Рокэ Алва формально не запретил Ричарду приезжать следом за собой в Кэналлоа… Сона резко остановилась. Вырванный из мыслей Ричард едва не вылетел из седла и машинально сжал поводья.  — Dios mío! Простите, дор! Он, оказалось, уже въехал за ограду замка, путь до которого как-то не заметил, а под самыми ногами лошади, присев, неизвестная девушка собирала какие-то рассыпавшиеся фрукты – если это были фрукты – в корзину. Кажется, она слишком неожиданно вышла из-за угла, и то ли сама испугалась чужого всадника, то ли застала врасплох Сону. Как бы то ни было, Ричард спешился и присел рядом.  — Ничего. Я помогу.  Он подобрал несколько тёмно-лиловых плодов с нагретых солнцем камней и подал девушке. Загорелая, совсем юная, в красном переднике, на голове что-то вроде здешней косынки, только обёрнутой вокруг, один конец свисал ей на плечо, на шее – эспера. Подняла глаза – они оказались бездонно-чёрными – и улыбнулась.  — Вы ведь дор Рикардо?  — Да, — собственное исковерканное имя вдруг показалось даже интересным. — А как ты узнала? — Сразу же! Соберано рассказывал о вас.  Ричард тяжело сглотнул и удивлённо нахмурился. В горле пересохло очень не вовремя.  — О, вы погрустнели? Не волнуйтесь, соберано не сказал о вас ни одного плохого слова, совсем наоборот!  — Правда? — Конечно, клянусь вам!  — Ты служишь эру… соберано? — Да, второй месяц, — продолжала щебетать девушка с милым акцентом. — Я собираю виноград и инжир с другими.  — Инжир? — не понял Ричард, косясь на корзину.  — Да, вот это, — она, поднявшись, подхватила чуть вытянутое с одной стороны лиловое нечто из своей ноши и показала поближе.  — И он вкусный? — О, конечно, самый лучший! Возьмите, дор, попробуйте! Взять-то Ричард взял, но как есть эту южную диковину, представлял очень слабо. Только он успел подумать, что разговорчивая служанка не упустит возможности помочь, как это и случилось. Девушка не выдержала задумчивости северного гостя и вновь заговорила, прижимая корзину к боку.  — Нужно разломить пополам и есть то, что внутри. Да-да, правильно! Некоторые едят прямо так, но он ведь упал, так что не стоит… Ну как вам? Под мягкой, но плотной кожурой показалась красная волокнистая мякоть с какими-то семечками, необычная и кисловатая, но приятная. Ричард, чувствуя, как вместе с этим загадочным инжиром в него словно проникла частица чего-то радостно-южного, улыбнулся девушке.  — Очень вкусно. А… тебе нравится твоя служба? — Разумеется! Меня любят остальные, я очень ловкая, а соберано даже позволяет иногда забрать домой часть урожая. Он очень добрый и щедрый, а ещё очень красиво поёт и играет на гитаре на своём балконе, когда в добром настроении. То есть, почти всегда. Порой он целыми днями занят, в порту, на винодельнях, объезжает виноградники и даже сам вместе с рабочими собирает гроздья. А если вечером какой-нибудь праздник, то соберано всегда отпускает нас с работ и сам приходит, и может гулять со всеми хоть до утра, даже если за целый день ни разу не присел. Лучшего хозяина и желать нельзя, дор Рикардо! Если бы девушка в конце припечатала тем, что влюблена в своего соберано, Ричард бы не удивился ни капли. Но служанка, сославшись на то, что заболталась, убежала в дом, необычайно легко неся тяжёлую корзину, а Окделл стоял посреди раскалённого солнцем двора, жевал вторую половинку инжира и обдумывал слова милой кэналлийки. По ним можно было подумать, что девчонка говорит о ком угодно, но не о Вороне, холодном и насмешливо-злом Вороне. Разве что гитара была единственной общей чертой между такими разными образами.  Первого маршала Талига здесь и знать не желали – существовал только соберано Рокэ Алва, на которого мучительно хотелось посмотреть в этой ипостаси.  Ричард взлетел в седло, когда убедился, что эра дома нет и пока не предвидится, в последний раз оглядел ослепительный облачно-белый замок и, щурясь, выехал за ворота.  Еды достойный дор Игнасио оставил совсем немного, поэтому пришлось направиться на поиски какого-нибудь базара. Благо, здесь этих мест было навалом, и можно было только по доносящемуся гулу и запахам специй понять, что уже близко… Значит, Ворон рассказывал о нём. Эта мысль больше всех высказанных девушкой удивляла и грела душу. Если б Ричард раньше знал это, то, может быть, в надорском замке было бы чуть теплее. А в раскалённом от солнца Алвасете тепла хватало. Даже было много. Здесь всего было много – что людей, что ярких красок. Такое синее небо и такую зелёную листву Ричард видел только в своём воображении и изредка во снах.  Может быть то, что он не застал Алву в замке, какой-то знак? Рассказывал не значит – хотел видеть. И Ричард, старательно продумывая свой план, учёл и этот момент, поэтому ударил по рукам с дором Игнасио. Ехать обратно по закатной жаре не прельщало абсолютно. Что ж, если эр не захочет видеть оруженосца – значит, не увидит. Значит, Ричард, затолкав подальше что-то вроде обиды, просто будет купаться в море, ездить верхом по тем бесконечным холмам, которые видел по пути, изучать город, покупать инжир и другие странные на вид, но наверняка замечательные фрукты, поливать маки во дворе, собирать улиток с винограда – словом, отдыхать. В конце концов, какая разница, где проводить отпуск? Ворону, который пропадает по своим делам – явно никакой. Ну и пусть! Ричард вскинул голову, втянул носом горячий воздух, пропитанный запахом масла для ламп, специй и трав, и растворился в гуще базара. 

***

Пусть была дикая жара, пусть шея уже устала поворачивать голову во все стороны под разными углами, пусть в глазах рябило так, что по возвращении во временно его простой белый домик они наверняка будут страшно болеть, но Ричард не мог просто взять и уехать. Пришлось очень сдерживаться, чтобы не останавливаться у каждого торгаша и не набирать всякую абсолютно не нужную всячину. Но, закатные твари, какая это была всячина! Светильники из разноцветных стёкол, гнутые морисские кинжалы и сабли в ослепительных ножнах, тяжёлые узорные ковры, блестящие ткани, благовония, расписная посуда, украшения… Ричард расстегнул ворот колета и заставил себя успокоиться – на мелочи можно поглазеть и потом – и решительно направился за… для начала хлебом.  Хлеб, и тот выглядел необычно – широкий и плоский, с вдавленными в мягкое тесто оливками, веточками трав и кольцами помидоров каких-то немыслимых размеров. Плохо было то, что черноусый торгаш заломил такую цену, каких не бывало даже в Олларии! Склонившись над деревянным прилавком с хлебами, Ричард с тоской потянулся к поясу. Рука встретила пустое пространство, и он похолодел. Деньги! Мгновенно посмотрев в сторону, в другую — выцепил из толпы готового бежать мальчишку, маленького и озирающегося, а в руке у него, Леворукий бы побрал, его, Ричарда, кошелёк со всеми деньгами! — Вор! — вырвалось у Ричарда, непонятно, к кому обращённое.  Он рванулся в толпу, не успев даже влезть в седло, таща Сону за собой. Конечно, он был наслышан о здешних нравах, но чтоб вот так, в первый же день, остаться без всех сбережений! Со всех сторон послышалась кэналлийская речь – о, если б ещё понимать, о чём они говорят, – а впереди мелькнула голова в белой косынке и детский отчаянно-быстрый говор. Стараясь никого не сбить с ног, Окделл пролез между людьми и увидел, что мальчишка уже мчится прочь со всех ног, но без его кошелька, который был в руке того человека в белой косынке. Человек обернулся… — Паоло! — Ричард! Каким ветром? Едва спросив, Куньо налетел на него, обнимая и смеясь. Его Ричард помнил только в унылой форме Лаик, но узнал, пусть после пары секунд разглядывания, узнал же. Волосы его отрасли пониже ушей, вылезая из под обёрнутой, как у девушки-служанки, вокруг головы косынки со свисающим на плечо концом, в одном ухе мерцала серьга, и одет он был даже скорей по-марикьярски. И одно это знакомое, близкое лицо на всём полуострове чуть не заставило Ричарда расхохотаться на весь базар.  — Твоё? — спросил Паоло, протягивая кошелёк.  — Да, спасибо! — Не советую носить на поясе, лучше прячь в рукав и придерживай. Каррьяра, Ричард, откуда ты взялся! Алва взял тебя с собой?  — Ну, — Окделл в задумчивости протолкнул под рукав кошелёк. — Собственно, нет. Я… в отпуске.  — В отпуске? — Паоло нахмурился, но не перестал светить белыми зубами. — Разве не положено в таких случаях ехать в родные места, к семье? — Я был там. Но всё равно приехал.  Паоло посмотрел на Ричарда так, будто своими глазищами, как клещами, забрался в душу, мысли и сердце, сразу читая всё то, что Окделл ощущал уже несколько месяцев. И в чём даже сам себе боялся признаться. Он замер, боясь, что Куньо сейчас скажет, что-нибудь такое, чем заставит выдать себя с потрохами.  — Давай об этом после, ладно? Скажи-ка мне, как тебе базар? — Нет слов! — честно улыбнулся Ричард, вздохнув с облегчением и, пользуясь тем, что кэналлиец закинул руку ему на плечи, пошёл назад к клятому дорогущему хлебу.  Усач скверно понимал талиг и только показывал на пальцах цену. Когда Ричард начал терять терпение, вперёд выступил Паоло, до этого наблюдающий у бока Соны с ироническим сочувствием.  — Уважаемый, сколько просишь за хлеб? — спросил он по-кэналлийски.  — Четыре, достойный дор, для вас всего за четыре, — защерился торгаш, строя подхалимскую мину.  — Ах, для меня? А почему же другим, — он кивнул на Ричарда, — за восемь? — Достойный дор, — интонации сменились немного более скорбными, но тограш продолжил своё представление, заламывая руки. — Скажите этому молодому господину, что здесь не север с его сухими коржами, а мой хлеб, клянусь Создателем, лучший на базаре! Не на базаре – в Алвасете! И никто не предложит молодому господину цены лучше, чем Сельо, — он с достоинством указал на себя.   — Да что ты? А знаешь ли ты, кто стоит перед тобой? С меня начнём – Паоло, рэй Куньо, слыхал про такого? А мой друг – герцог Окделл, оруженосец самого соберано Рокэ Алва. И, как думаешь, кому из нас лучше доложить соберано, что ты, сукин сын, подмешиваешь в тесто всякую дрянь, вроде раскрошенного хлеба, который зачерствел, потому что ты его не продал по такой скотской цене, да ещё и смеешь врать! А какое впечатление сложится у моего друга о кэналлийской гостеприимности? Ричард, держа под уздцы Сону, не мог понять ни слова, кроме имён и до сих пор не понятного «соберано», но ему ужасно понравилось наблюдать, как постепенно сереет загорелое лицо усача, а Паоло идёт напролом! С таким ходить по базару было сплошным удовольствием, и они набрали полную седельную сумку разной южной снеди, за которую, если бы не Куньо с его уверенностью, сторговаться бы не удалось. Ричард фыркнул. Конечно, тот чувствовал себя уверенно – он местный, он знает кэналлийскую душу в разы лучше, чем Окделл, язык знает в конце концов, и потому в нём видят своего. А кто на базаре в Алвасете будет церемониться с бледным и потерянным надорцем, будь он хоть четырежды герцогом?  — Послушай, ты ходишь в этом целый день?— будто угадав его мысли, Паоло покосился на его колет.  — А что? — Я удивлён, как ты ещё не схватил солнечный удар. Но так дело не пойдёт, если ты собираешься в добром здравии остаться в Алвасете дольше суток, на что я очень надеюсь. Идём! — Куда? — Надо хотя бы найти тебе косынку.  — Но мы ещё виноград не нашли! Паоло вдруг резко остановился – Ричард на пару с Соной чуть не влетел в его затылок. Обернувшись через плечо, кэналлиец улыбнулся уголком рта и отрицательно потряс головой. Серьга у него в ухе звякнула, а этот хитрый взгляд сразу насторожил Ричарда.  — А за виноградом мы съездим в шикарное место. Но сначала распорядимся насчёт одёжки попроще, — Паоло усмехнулся и взял его за локоть. За всеми открытыми рядами базара стояла лавка, больше напоминавшая снаружи сарай, где ловкий старик обмерял Ричарда лентой, черканул что-то на бумажке и отдал за тканевую перегородку, где в тесноте несколько девчонок работали иглами. Здесь пахло краской для ткани, а у окна дымился какой-то варварский прибор для курения с длинной гибкой трубкой. Воодушевлённый Паоло снова болтал на своём языке, разглядывая разложенные на длинном столе ткани.  — Ричард! — звал он иногда. — Посмотри ещё вот эти.  Рука его всё время указывала на что-то, непременно насыщенное, тёмно-синее, или бордовое, или чёрное, с морисской вышивкой... И наверняка любой подобный отрез стоил как четверть всех денежных запасов Ричарда.  — Я же уже всё выбрал.  — Это, — Паоло вздохнул и кивнул в сторону простого светлого полотнища, — носи хоть каждый день, не спорю, но тебе же нужно ещё что-то поинтересней.  — Зачем мне наряжаться? — чуть не опрокинув огромный кувшин с вином, задетый ногой на полу, Ричард всё же подступил ближе. — Не на праздник же.  Ведь правда, к чему это? Паоло носил косынку, незаправленную рубашку, подвязанную длинным широким поясом и короткий распахнутый жилет – этого достаточно, чтобы не чувствовать проклятой жары и растворяться в толпе, даже имея светлые волосы. Поэтому Ричард всё ещё был в этой душной хибаре, согласившись нарядиться по-южному. Куньо покосился на кошку, которая не пойми откуда вышла и вилась вокруг его сапог, и присел погладить.  — Я тебе, может, великую тайну открою, но здесь очень много праздников. И некоторые отмечают по несколько дней, — через секунду он выпрямился, прижимая серое тощее существо к груди. — Сейчас, к слову… нет, название ты не запомнишь, но это что-то вроде праздника урожая. Короче, бордовый или синий? Слова ледяной иглой кольнули мозг. Ричард помнил, как в тот день кансильер предоставил ему выбор из родовых цветов – аквамаринового Килеанов-ур-Ломбахов и алого Ариго, предполагая, что кто-то из них рискнёт взять его в оруженосцы. Грея слабую надежду, выбрал алый – потому что ближе к собственному родовому, потому что знал, что нужно ответить, потому что королева... Королеве бы носить только белый. Почему-то мысли о Катари навеяли тоску. Она никогда не смогла бы оказаться здесь, среди этих весёлых людей, под этим палящим солнцем, согласиться надеть мантилью и вышитое платье – это не её. Не для неё. Идеальное мраморное изваяние ни за что не будет соседствовать с местной цветастой мозаикой.  Ричард знал, как должно быть, как правильно, но непривычно легко для самого себя сказал совсем не то.  — Синий. 

***

В Надоре были остроконечные ломаные скалы, поросшие лиловым вереском, в Эпинэ – поля маков и подсолнухов, а здесь лежали волнами холмы, покрытые мягкой зеленью и кое-где рощами и кустарниками, и им, казалось, не было конца. Изредка вились пыльные дороги и стояли одинокие домики. Алвасете остался позади вместе с полуденной пылью и базарным гамом.  Старика из лавки Паоло изрядно поторопил, но готовой одежда обещала быть только к вечеру, поэтому сейчас Ричард довольствовался скинутым колетом, подвёрнутыми рукавами и косынкой. Как выяснилось, вокруг головы, с выпущенным на плечо концом, её повязывали особым образом в Багряных землях и на Марикьяре, а Паоло перенял себе этот способ из дружбы с Альберто. Где-то он теперь, Салина… В низине показались ровные ряды невысоких виноградных лоз. Паоло рядом притормозил коня и приставил ладонь ко лбу.  — Вот и приехали! Теперь тише и смотри в оба.  Кругом не было ни души, и Ричард не совсем понял его слова, но, когда они бесшумно спустились по залитому солнцем склону поближе, осторожно вытащенный Паоло нож говорил сам за себя.  — Мы что, воруем? — щурясь от солнца, Ричард невольно обернулся по сторонам.  — Я тебя умоляю! — Куньо только засмеялся и, не спешившись, быстро наклонился к лозе. — У нашего соберано столько винограда, что от нескольких веток его запасы не обеднеют. Кроме того, краденое всегда вкуснее. Держи.  Он бросил тяжёлую гроздь с огромными, величиной в небольшую сливу, тёмно-розовыми ягодами. Ричард кое-как поймал. Хотелось сказать, что в гробу он видел этот виноград и случайно попадаться кому-то, кто у них здесь его охраняет, так себе перспектива, но он смолчал. Рука сама потянулась к сухой тёплой ягоде, прокрутила в пальцах и только потом осторожно сунула в рот. Поперву в язык ударило кисловатым вкусом, но всего на мгновение, потому что дальше разлилась такая сладость, какая была сравнима разве что с северным травяным мёдом…  — Сразу видно, что ты талигоец, — Паоло сплюнул косточку. — Смотри, как надо.  Он демонстративно поднял выше исполинскую гроздь за тонкий хвостик и схватил зубами сразу несколько ягод поменьше, одну за другой, чуть поворачивая голову. Он щурился от солнца и улыбался, жуя, и Ричард, если бы был художником, обязательно запечатлел бы этот момент на маленьком холсте и назвал просто «Кэналлоа». И повесил бы в своей комнате в Надоре – на долгую-долгую память. Но рисовать не сподобил Создатель, поэтому Окделл, как заворожённый, приподнял свою ветку и попытался повторить за Паоло.  — Так-то лучше, — одобрил тот. — Здесь должна быть задействована только одна рука, иначе неинтер… Квальдэто цэра, Ричард, за мной! Куньо довольно резко развернул коня, умудряясь держать в одной руке нож, другой – прятать оставшийся виноград в сумку. Сона среагировала быстрее хозяина и бросилась следом. Выронивший ветку Ричард вцепился в поводья и на ходу постарался найти глазами причину внезапной перемены настроения Паоло. Она нашлась довольно быстро – на холм с другой стороны заехали двое конных, свистя вслед позарившимся на розовый виноград, и сейчас неслись следом.  Мало было Ричарду чуть не украденного кошелька на базаре – судьба, видимо, решила, что первые полдня в Алвасете проходят слишком уж ровно. Получите, герцог, погоню! Хуже того было бы только предстать обвинённым в этой мальчишеской выходке перед собственным эром. Куньо простят – Ричард не удивится, если тот приходится какой-нибудь роднёй Алве, – а он, то бишь герцог Окделл, просто сгорит со стыда под издевательскими взглядами Ворона. А чутьё-то не подвело! Ну, Паоло, Леворукий забери, и чего было не купить точно такой же виноград на рынке, не имея сейчас никаких проблем… — Не дрейфь, Ричард! — веселился кэналлиец. — Кобылы у них никуда не годятся, а у нас – мориски! Перед глазами летела зелень холмов, впереди как сумасшедший летел Паоло, летела следом и Сона. Свою косынку Ричард повязал неумело, не без помощи, поэтому с опасением придерживал рукой. В ушах с такой страшной силой шумел ветер, помноженный на топот собственных лошадей, что нельзя было разобрать, есть ли погоня. Круто свернув вправо, они миновали пологую балку, за которой сразу вырос холм, гораздо выше прежнего. На пробу Ричард обернулся – нагоняющих уже не было видно.  — Паоло! — позвал он. — Отстали! — Знаю! Тот даже не посмотрел себе за плечо, погоняя своего вороного всё выше. Ричард, кажется, уже успел всей душой полюбить кэналлийский ландшафт за одни только эти плавные холмы, пахнущие свежей травой, по которым уходить от погони на хороших лошадях было проще простого.  Ближе к вершине Паоло, всё же обернувшись, придержал мориска, дав тем самым понять, что всё позади. Ричард, чувствуя сильно колотящее рёбра сердце, раз в четвёртый пожалел, что не додумался взять флягу – горло сушило. Тревога потихоньку пропадала – всё-таки разглядеть их издали особо-то не могли, – даже ощущалась досада, что этот почти легендарный розовый виноград, выведенный когда-то на Марикьяре, так и не удалось урвать.  — Чего погрустнел? Паоло вытер лоб тылом ладони и подманил Ричарда. Тот подъехал, наклоняясь ближе, и едва рот не открыл – седельная сумка кэналлийца оказалась полна винограда.  — Когда ты успел? — Тайна, — подмигнул Паоло. — Бери, сколько хочешь, мне не жалко! И Окделл брал, смеялся и перекладывал каким-то чудом не помявшиеся за время бегства ветки к себе, пока кони продолжали неспешно шагать. На вершине стоило посмотреть вниз, как воздух вышибло из лёгких восхищённым вздохом – казалось, на десятки хорн вперёд и в стороны стелились по холмам и низинам необъятные виноградники, упираясь в до боли синее небо. В разы, в сотни раз больше лоз, чем розового! Здесь уже не было пусто – несколько человек мелькали в рядах головами в косынках, в том числе женщины, стояли подводы с бочками и корзинами.  — Красиво? — спросил Паоло.  — Ещё бы, — восхищённо отозвался Ричард, приставив ко лбу ладонь.  — Это будет перед тобой изо дня в день. Если захочешь, мы могли бы… — Нет, Паоло, я не хочу снова удирать от погони! Последнее слово вместе с усмешкой Куньо потонуло во внезапном ржании Соны. Не успел Ричард положить ладонь на блестящую шею вдруг вскинувшейся на ровном месте мориски, как услышал ответный «сигнал» – короткое ржание донеслось откуда-то снизу. Среди лоз маячила чёрная тень. Леворукий и все твари его – да это Моро! Перепутать такого коня с другим было невозможно. А значит… Пришлось изрядно напрячь глаза.  Среди нескольких рабочих с огромными подобиями ножниц в руках Алва держал перед глазами маленькую гроздь белого винограда, разглядывая на свет. Конечно, черты его лица всё ещё можно было разобрать только с большим трудом, но Ричарду живо представились чуть прищуренные глаза. Когда Ворон перекинулся словами с одним из рабочих – ему послышался раскатистый кэналлийский, который редко удавалось услышать от эра в особняке на улице Мимоз, но каждый раз он вздрагивал как в первый, ещё долго перебирая в мыслях звуки неизвестных слов. Перекинув гроздь из одной руки в другую, Алва рассмеялся, и смех подхватили окружавшие его рабочие. Сколько их было, всего трое или десять, Ричард не разглядел, а может, они просто подходили и отходили. Он слышал и видел этот смех, подобный которому помнил, кажется, только единственный раз, во Фрамбуа, когда позволил себе забыть обо всём и не мог оторвать взгляд от Ворона.  С Паоло расстались как-то быстро. Ричард помнил, что как только поймал взгляд Алвы, брошенный невзначай – тот наверняка даже не собирался смотреть на этот холм, – так сразу молча развернул Сону, пустив её в галоп. Настроение как-то смутилось, являя собой этакую смесь ещё не выветрившегося восхищения и тревоги. Паоло, не понимая решительно ничего, подал ему флягу, но разбавленное вино показалось безвкусным. Дома Ричард едва смог съесть хлеба и какого-то белого сыра, который, не разбирая, купил в базарном угаре, и повалился на кровать. 

***

Разбудил странный хоркающий звук. Ветерок, принесший запах моря, надувал короткие прозрачные занавески, между которыми сидела чужая курица, подёргивая головой. Ричард, пару секунд глупо моргая, осторожно сполз с постели, на которой уснул одетым. Не то чтобы он впервые видел курицу, но со всякого рода скотом в Надоре управлялись слуги, а после того, как на него в детстве кинулся огромный петух, он относился к этим созданиям с недоверием.  Так или иначе Ричард выгнал пернатую дуру, пошатнувшись, задел головой связку сушёных лимонных кружочков под потолком и плеснул в горевшее лицо воды. Если случалось засыпать днём, он непременно просыпался с какой-то мутью в голове и немыми вопросами в духе «где я вообще» или «сколько времени прошло», поэтому старался спать только ночью, но полдня на ногах, в базарной сутолоке и прогулке по виноградникам, сделали своё дело. Был уже вечер, и, слава Создателю, с улицы больше не тянуло пеклом. Хлебнув из кувшина и откусив немного от оставшегося хлеба с травами и оливками, Ричард с полотенцем на плече пошёл к двери – потому что стучали.  — Спишь ты что ли? — Паоло, пахнущий костром и кипарисовой хвоей, бесцеремонно шагнул через порог и всучил ему свёрток.  — Вообще – да.  — Ладно, это даже полезно, — кэналлиец упал в кресло, успев схватить со стола веточку зелени. — Открывай и переодевайся скорей! — Мы куда-то торопимся?  — Так ведь праздник начался уже, народ гуляет вовсю. Ну, вспоминай! Ричард рассеянно кивнул. Сколько же он проспал? Часов пять? Он знал, что выглядит помято, но в зеркало всё же мимоходом взгляд бросил – кошмар да и только. Нет, раз уж идут отмечать что-то кэналлийское, то надо не ударить в грязь лицом. И надеть этот неведомый южный костюм.  Их было два – попроще и побогаче, как и условились в лавке. Первый, светлый и неброский, Ричард аккуратно уложил к остальной своей одежде, а вот второй… В рубашку с широкими рукавами, которую не полагалось заправлять, тёмно-синий затейливо вышитый чёрными нитками жилет и длинный бордовый пояс он оделся с неожиданным для себя удовольствием. Штаны оставил собственные. Поначалу хотел ослабить ворот по примеру Паоло, но передумал. Как раз заглянувший в комнату Куньо со всей ответственностью повязал ему голову полосатой косынкой, обшитой по концу бахромой и парой маленьких подвесок из какого-то жёлтого металла.  — Сейчас же нет солнца, — Ричард всё равно улыбнулся, обернувшись к зеркалу.  Паоло уже привычно закинул руку ему на плечи и посмотрел на него через отражение.  — Это для образа. Теперь ты настоящий форастэрро. Чужеземец.  — Сколько я тебе должен? — Не бери в голову, рассчитаемся, — он махнул рукой и извлёк из-за спины длинный кинжал с костяной рукоятью. — А вот это мой тебе подарок. Не каждый день встречаешь друга у себя на родине.  — Паоло… — Ричард затаил дыхание, рассматривая сверкающую в неярком свете с улицы резьбу и морисские завитки. Серебро, да какое чистое! — Я не могу! — Не спорь, даже слушать не буду! — отрезал кэналлиец и, круто развернувшись, бросился к выходу. — Марикьяре носят ещё и парные пистолеты, но тебе этого хватит. Суй за пояс и пойдём! Вечерний Алвасете со своими белосахарными домиками, весь в огнях и флажках, пахнущий жжёным деревом и дурманящими цветами, пленял ещё больше. Всюду кошки, днём прятавшиеся в тени, ослы с вьюками, лимонные деревья, голубые двери, целые процессии весёлых людей с тяжёлыми корзинами только-только созревших фруктов и овощей, гортанный кэналлийский говор и цветы, бесконечные цветы, над головой, под ногами, со всех сторон! Всё ярче горели огни, и узнавались звуки гитарного перебора. На площадь выносили столы прямо из домов поблизости и ставили в длинные неровные ряды, и на них сразу появлялась еда, которую брали все, кто хочет. Здесь было светло почти как днём, но не жарко, несмотря на множество горожан. Столько красивых людей разом не приходилось видеть даже в высшем свете столицы. А люди смеялись, ели и пили какое-то вино, но если на всех улицах это были компании по два-три человека, то здесь разворачивалось нешуточное гулянье. От всего этого обилия у Ричарда закружилась голова, но он поймал себя на том, что улыбается, и давно, судя по заболевшим щекам.  Ряженые в масках и венках, которые возили за собой бочки вина, убранные зелёными ветками, сунули им с Паоло по кубку. Это была «кровь», которую столько раз случалось пить в компании Ворона, но не сойти Ричарду с этого места, если когда-то обыкновенное красное вино казалось ему настолько вкусным и легко бьющим в голову. Обычно он сразу начинал понемногу пьянеть, сейчас – только больше развеселился и сам потащил Паоло ещё ближе к площади.  — О, мы очень вовремя! — сказал кэналлиец, прислушавшись к, наверное, знакомому мотиву. — Ричард, у тебя хороший слух? — Что? — А голос? — Понятия не имею!  — Неважно! Мы будем петь! Ричард не понял ничего и одновременно понял всё, поэтому ничего не возразил. Продираясь через толпу, он врезáлся в танцующих на ходу, слышал себе в след что-то вроде брани сквозь смех. Да кому нужны столичные восковые фигуры с длиннющими родословными и всеми фамильными побрякушками, если они не умеют так же смеяться!  Ярче зазвенели гитары, и толпа понемногу затихла. Паоло затащил Ричарда на какой-то каменный выступ, который напоминал то ли ограждение, то ли начавший строиться забор, и сказал: — Некоторые слова повторяются несколько раз. Вроде припева. Они несложные, главное запомни их, остальное подпевать необязательно. И ритм, Ричард, — он сделал рукой выразительный жест и улыбнулся, — ритм! Как оказалось, таких возвышенностей было несколько, на похожих стояли музыканты и ещё какие-то люди. Ричард вытянул шею, задел головой ветку дерева и услышал, как запели. Сперва музыканты, затем нарастающим гулом подхватили остальные. Это было что-то кэналлийское, громкое и быстрое, сквозившее южной свободой, но различить повторяющиеся слова вышло, вышло даже запомнить. Через минуту Ричард уже пел, не понимая и не думая о смысле, но ловил на себе одобрительные взгляды окружающих – интересно, наверное, было видеть, как северный герцог в наряде марикьяре поёт по-кэналлийски, – а Паоло, кажется, гордился им.  Песни всё не заканчивались, но это было только начало. Когда толпа немного расформировалась, освобождая чуть больше места друг для друга, Куньо уставился умоляющим взглядом.  — Ричард, я потанцую немного, ладно?  — Конечно, — зачем он спрашивает? Кэналлиец чуть не подпрыгнул от радости и унёсся прочь, теряясь в бесконечных хороводах и парах. Его белая косынка вскоре оказалась рядом с чернокосой головой какой-то девушки, увенчанной алыми цветами… Ричард, не слезая с выступа, пригубил ещё вина и постарался забраться повыше. Танцевал он с трудом, а эти кошкины южане выделывали такое, что представить свои потуги рядом с ними было просто стыдно.  Он, держась за дерево, встал на камень повыше и смог лучше разглядеть площадь. Ричард затаил дыхание – она была размером с хороший кавалерийский плац, являя взгляду целое море факелов и разноцветных танцующих и поющих людей. Дома за площадью спускались к морю лесенкой. Небо ещё тлело красноватым закатом, отражаясь в потемневшей воде. Справа крюком заворачивал берег с точками огней, слева, чуть дальше, высился мыс с громадой замка.  В глазах рябило, в ушах стояла нескончаемая смесь праздничных звуков, криков птиц над головой и шума ветра в листве дерева. Ричард даже не сразу расслышал зовущий его снизу голос.  — Дор Рикардо! Это вы! Ричард опустил голову – там стояла, махая тонкой рукой в белом рукаве, та девушка-служанка, что угощала его инжиром. Он, оставив кубок на камне, спрыгнул, терпя слабое головокружение.  — Вас не узнать! Она так мило засмеялась, заламывая руки на груди, что Ричард невольно ей улыбнулся: — Мне идёт? — Конечно! Видел бы вас соберано… Он будет здесь, должен быть! А почему вы не танцуете? — Не умею. А как тебя зовут? — Мартина, дор. Я тоже не умею, но я же танцую!  Девушка, вдруг забыв, что перед ней целый герцог, схватила Ричарда за руку и с невозможной лёгкостью потащила его за собой, петляя между людьми. Вино заиграло в крови и голове, когда они оказались в самом центре – музыканты слышались даже слишком хорошо, где-то, как показалось, мелькнул Паоло.  — Знаете, дор, — говорила Мартина. — Я раньше всё время думала о ногах. А потом поняла, что их никто не увидит, и просто повторяла за другими!  Собравшись с духом, Ричард быстро огляделся. Всё, что танцевали здесь, выглядело куда проще дворцовых танцев с множеством сложных фигур, которые, не дай Создатель, перепутаешь местами. Здесь не волновались о неверно соблюдённом расстоянии или не так поставленной ноге. Начали играть что-то новое, и запел один красивый голос. Ричард на пробу сделал пару шагов, и Мартина одобрительно улыбнулась, повторив за ним. Он невольно провёл параллель с той песней, которую распевал с Паоло – он начал, и это главное. Краски праздничного вечера и угар от всеобщего веселья сделали своё – сам того не заметив, Ричард увлёкся и у него, Леворукий возьми, выходило даже не хуже, чем у остальных! К гитарам примешались бубны, порхали кружева на голове весёлой Мартины, конец собственной косынки бил по плечу и спине кончиками бахромы… Ох, видела бы это герцогиня Мирабелла! Видел бы это Алва! Ричард вздрогнул – от этой дерзкой мысли не хотелось оградиться. Он вдруг почувствовал себя так замечательно и так вольно, как не чувствовал с самой первой своей победы на Дарамском поле. Он был весел, не заботился о своей герцогской репутации, танцевал наугад, да так, что сам себе удивлялся, у него стучало сердце, он думал о Вороне без, казалось бы, привычных ненависти или смущения, понимая, что сейчас можно, и до боли хотел увидеть его. Алва в описаниях Мартины никак не вязался с привычным образом. Пожалуй, только… Закатные твари, который раз за день Ричард вспоминает о войне? Но до него дошло только теперь, что на его памяти Рокэ Алва бывал таким, как о нём восторженно говорила кэналлийка, именно на войне. Выходит… на войне и в Алвасете? Мысли Ричарда начинали нещадно путаться, и он ненадолго зажмурился.  — Знаешь, что? — крикнул он, не прерывая танец.  — Что? — отозвалась Мартина.  — Если вдруг получится – передай своему соберано, что я тоже вспоминал о нём! И тоже только хорошее! Здесь и сам Создатель не смог бы обвинить его во лжи. Ричард засмеялся, поднимая лицо к небу, где стали проглядываться звёзды. Он смеялся, даже понимая, что этого у служанки скорей всего не получится никогда, но пусть будет этот крик, брошенный в праздничную ночь, и пусть эта ночь унесёт его с собой, когда забрезжит рассвет… По площади разнёсся странный гул, музыка чуть стихла, но не остановилась. Народ оттеснился от центра, ближе подобрались только ряженые со своей нескончаемой бочкой вина. Ричард повернул голову в ту сторону и увидел сопровождаемого двумя факелами Моро, а на нём… нет, не на нём. Алва, явившийся из ниоткуда, спешился на каменное возвышение и, обращаясь к затихшей толпе, начал говорить. Говорил он, разумеется, по-кэналлийски и одет был по-кэналлийски. Мартина рядом быстро шептала: — Соберано говорит, что рад всех здесь видеть… Что урожай ещё собирают, но он уже очень хороший, и соберано благодарит нас за труд…  Ричард слушал вполуха. Ворон стоял на этом дурацком камне, улыбающийся, освещённый огнём и совершенно неузнаваемый. Даже голос звучал иначе – легче, будто смелее или свободнее, нежели в столице. Налетевший ветер играл чёрными неповязанными волосами, звенел какими-то серебряными подвесками у его кинжала. Заканчивая свою речь, Алва залпом выпил кубок, поданный ряженым, поднял его над головой, и вся площадь зашлась радостным оглушительным криком. Ричард не сдержал себя и рассмеялся, чувствуя жар в щеках и голове.  Ненадолго наступила относительная тишина, народ не спешил возвращаться на центр площади. Какой-то пожилой кэналлиец вышел и, говоря что-то, протянул Алве две блестящие морисские сабли эфесами вперёд. Тот улыбнулся, косясь на толпу будто с немым вопросом – та одобрительно загалдела, кто-то засвистел и захлопал. Кивнув пожилому, Алва отцепил от пояса свой кинжал и взял сабли, на пробу подбросив в воздух. Лишь только он поймал их, гитары и барабаны заиграли что-то вроде быстрого и тревожного марша.  — Это танец с саблями, — объяснила Мартина. — Говорят, Балинт Мекчеи научил ему соберано Алонсо, когда стал его побратимом.  Да, когда-то Ричард читал и о Двадцатилетней войне, и о восстании неведомого алатского герцога, но забыл всё, что помнил, едва увидел танцующего Ворона. Подумать только – сабли, смертоносное оружие алатов и морисков, которым в поединках рубили на куски, не вставая в позиции, вертелись в руках Алвы с немыслимой лёгкостью и даже каким-то изяществом. Он не уступал всем кошкам Леворукого вместе взятым плавностью и обдуманностью движений, вразрез с бешеным ритмом музыки. Он то шагал в сторону или вперёд, еле заметно поворачивая корпус, то просто оборачивался вокруг себя – но больше всего внимания занимала сверкающая сталь в его руках. Ричард уже забыл, сколько это длится, но Ворон вдруг снова поймал подброшенные высоко над головой вращающиеся сабли, крест-накрест завёл их за спину и присел на колено. Музыка оборвалась, на мгновение тишина ударила по ушам, но почти сразу раздался взрыв криков и аплодисментов.  Задержавший дыхание Ричард чуть потряс головой. Нет, Алва, соберано, а не маршал, никуда не исчез, он, отдышавшись, снова залпом пил вино и улыбался людям. Какие-то полгода назад Ричард его решительно ненавидел, но сейчас ничего ни в его голове, ни тем более в его душе не могло быть против Ворона. Потом – пусть и упрёки матушки, и увещевания эра Августа, и опущенные глаза Катари…  Тоска влезла в грудь, как наглая кошка, и Ричард с силой зажмурился. Нет, нет и нет! Не сегодня. Ни за что он сегодня не впадёт в эту мерзкую хандру, которая так изводила его в Надоре! Здесь юг – а значит он будет пить, танцевать и мечтать.  Взгляд Алвы остановился на нём, выцепив из толпы на несколько мгновений. Ричард вздёрнул подбородок и, не позволяя больше никакой дряни просочиться в мысли, посмотрел прямо в весёлые и чуть прищуренные синие глаза. Невозможные, нечеловеческие. В груди что-то радостно трепыхнулось, когда он понял, что бессознательно улыбался Ворону, а тот отвечает.  В бок кто-то врезался, наваливаясь на плечо.  — Ну наконец-то, Ричард! Я тебя еле нашёл.  Паоло, судя по всему, было очень непросто продираться сквозь толпу. Он дышал как загнанная лошадь, согнувшись почти пополам.  — Прости, я ушёл с того камня. Я танцевал с…  Ричард обернулся вокруг. Мартины рядом не было – кажется, она быстро простилась и убежала с каким-то молодым южанином. Синего взгляда он больше на себе не чувствовал. Алва ожидаемо потерялся в праздничной сутолоке. 

***

Если дор Игнасио сам жил в этом доме, то, наверное, семьи у него не было, потому что стол был очень мал. Его вытащили во двор, под оливковое дерево, и пытались уставить той снедью, что оставалась ещё с базара, и той, что успели урвать на празднике.  — Куда это ставить? — Да подожди! Ты собрал? — Сам видишь! — Ну, ставь в середину! Ричард, успевший распустить ворот и подвернуть рукава, примостил между кувшином воды и блюдом винограда тарелку оливок. Они вернулись с праздника, который всё никак не думал кончаться, глубокой ночью, уставшие и страшно голодные. Паоло носился из дома во двор и обратно, стараясь смастерить поздний ужин в лучших традициях Алвасете, пока герцог Окделл смиренно обрывал оливки и зажигал фонари.  — Смотри, — Куньо зажал между ладонями мяту. — Надо потереть немного и положить, — он опустил веточку в бокал, где перед этим смешал немного вина с водой и кружком лимона. — Делай и пробуй, и только посмей сказать, что это плохо! Ричард не сомневался ни капли во вкусах своего кэналлийского друга и, конечно, сильно разбавленное холодной водой вино после всех танцев и песен на переполненной народом площади ему понравилось.  — За что выпьем? — Паоло поднял заново наполненный бокал.  — За вечер? — Где ты набрался этой пошлости, в столице? — кэналлийские брови обречённо нахмурились. — Впрочем… ладно, у меня тоже не новый повод – за твой приезд и наши приключения, дай Создатель, не последние.  — Точно, — Ричард устало улыбнулся и выпил.  Ели, пили, говорили о ерунде. Паоло рассказывал, что в его детстве у него дома в это время года варили варенье из персиков, а его спроваживали гулять. Тогда-то он и наловчился незаметно обрезать виноград. Сперва был белый, потом чёрный, а когда стало совсем просто – розовый. Ричард же поведал о войне в Варасте, причём, судя по хитрому выражению чужих глаз, слишком восхищался военным гением Алвы. Тогда он как мог аккуратно перевёл тему, и Куньо стал говорить о Марикьяре, где у Альберто даже был ручной тигр, который гулял с хозяином по громадному саду, и что Ричарду непременно надо там побывать. По улице до сих пор бродили люди, которые пели, чуть фальшивя, но не вызывали ни капли раздражения. Смеялись девушки, внизу шумело море, в цветах трещали сверчки.  — Я говорил, что нужно было купить ещё вина, — Паоло критично перевернул кувшин вверх дном. — Я думаю, у дора Игнасио должно быть ещё, — ответил Ричард, проследив, как на камень, которым был вымощен двор, упали две капли.  — Нельзя быть достойным человеком и не держать в запасе хотя бы пару бутылок. Я сейчас.  С этими словами Куньо поднялся, забирая с собой кувшин, и исчез за дверью дома, расписанной потёртыми от времени узорами. Странно – казалось, что они пили много, но на площади Ричард едва успел приговорить два-три кубка, пока не был утянут сперва Мартиной, затем Паоло, который показал какой-то поначалу медленный, затем ускоряющийся танец. Он же сказал, что здесь из-за жары в целом приходится больше пить, и не всегда воду, поэтому днём чаще всего пьют слабое вино, а что покрепче оставляют до вечера. К тому же Куньо посоветовал не пить большими глотками, и Ричард старался этому следовать. Сейчас же то вино, что они разбавляли водой, он нашёл в полупустой оставленной хозяином бутылке. Может, оно в самом деле относилось к разряду слабых, может, веселье куда больше будоражило кровь, но в привычном смысле пьяным он себя не ощущал. Просто немного устал.  — Добрый вечер, юноша.  Начавшие закрываться глаза вдруг распахнулись, и Ричард поднял опущенную к столу голову. Встал. Обернулся. У забора, куда слабо добегал свет дворовых фонарей, появилась чёрная тень с серебряным кинжалом у пояса.  — Вы? — Ричард должен был проверить, не спит ли он, поэтому двинулся чуть ближе.  — Я.  — Как вы меня нашли? Алва знакомо усмехнулся краем рта и тоже шагнул навстречу.  — Если я захочу, у меня на столе будет список всех жителей Алвасете с адресами и родословными до шестнадцатого колена. Не составило труда узнать, что достойный дор Игнасио уехал и сдал своё жилище надорцу, то бишь вам. Да, об этом Ричард не подумал. Тем более стоило учесть, что он как минимум дважды мелькнул перед Вороном сегодня, да и много ли было в городе светловолосых людей без загара? Впрочем, скоро Ричард вполне мог им покрыться, при таких-то, как Паоло выразился, приключениях под палящим солнцем.  — Вы удивлены, я вижу, — Алва, не отрывая взгляд, обогнул его и подошёл к столу. — Или просто не рады меня видеть? Да он смеётся! Ричард не рад? Да он только о том и думал целый кошкин месяц! Внутри на мгновение колыхнулась злость, но тут же сменилась чем-то иным. Что ж, раз Ворон не настроен враждебно, Ричард будет умнее – не станет возмущаться и краснеть, а примет эту негласную игру.  — Отчего же, совсем напротив, — он улыбнулся, глядя из под ресниц. — Я очень рад, соберано.  Алва на секунду замер, но не выдержал и рассмеялся, запрокинув голову, огонь подвешенного к дереву фонаря подсветил его профиль. Нет, если бы Ричард умел рисовать, одного Паоло с виноградом для «Кэналлоа» не хватило бы. Нужен был бы минимум диптих.  — Ах, уже «соберано»! Юноша, вы здесь первый день, но уже меня удивляете.  — Здесь легко привыкнуть, — Ричард невозмутимо кивнул.  — И к марикьярскому костюму вы тоже привыкли? — спросил Алва, скользнув по нему нахальными сверкающими глазами. — Кто же надоумил вас его надеть? Кстати о Паоло.  В темноте внутри дома что-то упало и жалобно звякнуло, затем послышалась кэналлийская брань. Паоло вышел, придерживая одной рукой притолоку, чтобы не удариться головой, и обречённо потрясая пустым кувшином.  — …Я ничего не нашёл! Там… — он быстро выпрямился и кивнул Ворону. — Соберано.  — Добрый вечер, Паоло, — ответил тот без капли удивления. — Ты, надеюсь, не возражаешь против моего внезапного появления? — Нисколько, тем более я собираюсь уходить. Ричард, мне пора, я должен быть в порту.  Друг сунул ему кувшин, снова поклонился и двинулся к забору. Ричард нагнал его и нарочно дёрнул за рукав, разворачивая к себе.  — Какой ещё порт? — прошипел он.  — Обыкновенный.  — Зачем ты уходишь? — Ты меня обижаешь, — шепнул Паоло и хитро блеснул зубами. — Я третьим лишним никогда не буду. Прощай! Махнув на прощание рукой, он совсем немного пробежал вверх по дороге и примкнул к компании с гитарой, которых в последние часы прибавилось на всех улицах. Так он обо всём догадывался! Ричард посчитал до четырёх, закрыл калитку и повернул обратно. Для кувшина почему-то не оказалось места на столе, пришлось повесить его на обломанную ветку на дереве.  — Значит, своим видом вы обязаны Куньо, так ведь? — задумчиво произнёс Ворон, наблюдая за ним.  — Так.  — А ну, покрутитесь.  Напоминало начало какой-то провокации, но вид Алвы излучал такую беззаботность, что Ричарда словно захлестнула тёплая волна. Он, тронув рукоять кинжала за поясом, расставил руки в стороны и нарочно медленно обернулся вокруг себя. Когда Паоло на площади учил его тому обманчиво медленному танцу, там было очень похожее движение, и Ричард зачем-то его запомнил.  — Я обязательно выражу ему благодарность за это зрелище, — Алва окинул его потемневшим взглядом. — Равно как и за ваши танцы.  — Вы… видели? — А почему бы мне не видеть? Я же там был. Для первого раза у вас, как у северянина, получилось очень достойно.  Ричарду вдруг беспечно захотелось тоже сказать ему что-нибудь хорошее, и этот разговор про неведомые южные танцы пришёлся к месту.  — Я ведь тоже видел, как вы танцуете! — Неужели? — Ворон схватил со стола какой-то загнутый полумесяцем орех и бросил в рот.  — Да! — выпалил Окделл, отойдя от оливы. — Я такого не видел никогда. Да даже не знал, не мог представить, что такое возможно, что кто-то осмеливается танцевать с оружием! Одно неверное движение и… что-нибудь да случилось бы, ведь правда? А вы танцевали как… Он запнулся – нужное, такое подходящее слово крутилось на языке, оставалось только шевельнуть им. Но Ричард ждал. Алва, которого он нарочно не удостоил взглядом, в несколько шагов обогнул стол и приблизился.  — Как? В одно мгновение Ричарду сделалось душно и вместе с тем ужасно любопытно. Он решил для себя, что сегодня ему можно. Можно смотреть с азартом, можно усмехаться самой нахальной на собственной памяти усмешкой, можно подпускать к себе Ворона даже слишком близко. Это было хуже игр с огнём, но что стоит обжечься в сравнении с возможностью подержать пламя в руках? — Как ветер, — сказал Ричард, не отступая ни на шаг.  Какое-то почти неуловимое движение прошлось по лицу Алвы и замерло огоньком в потемневших глазах. Сердце готово было пробить грудь и вырваться наружу – Ричард чувствовал его бой даже в щеках, наливающихся теплом. Ему приходилось оказываться рядом с эром и на меньшем расстоянии, но это было, к примеру, на тренировках, когда у горла оказывалось остриё чужой шпаги, или после той клятой дуэли, когда пришлось ехать на одном коне. В обоих случаях он чувствовал злость, открытую или потаенную, но теперь в нём разрасталось странной и страшной силы желание действовать. Сделать хоть что-нибудь, потому что стояние истуканом уже начало бесить, колоть нервными иголками руки и ноги от желания шагнуть, дотронуться… Ворон сместил взгляд чуть ниже – на лице у него задрожали тени от ресниц – и протянул руку. Ричард невольно проследил за её движением. Пальцы Алвы подцепили свисающий на плечо Окделла конец косынки, путаясь в длинной синей бахроме, тронули звякнувшие подвески. Дыхание Ричарда сбилось ко всем кошкам. Наплевав на всё, он поднял руку к руке Ворона, стараясь заглянуть ему в глаза. Тот задержался на миг, позволив мазнуть крошечным прикосновением по собственной коже, и вдруг заложил руки за спину, улыбаясь, и отошёл на пару шагов.  — Ну, расскажите же мне, чем вы были заняты весь день?  Издевается, как же он издевается! Глупо замерев с рукой у плеча, Ричард сжал бахрому. — Ничем особенным, — сказал он, стараясь слепить как можно более равнодушное лицо. — Был на базаре, ездил верхом с Паоло… — …По виноградникам, — закончил Алва, косясь на стол, где предательски сверкали в огоньке фонаря ворованные ягоды. — Это любимое занятие Паоло, и всех своих друзей он неизменно тащит за марикьярским розовым – этого, увы, у него не отнять. Но в другой раз, если захочешь винограда – скажи мне об этом, и сможешь срезать любую гроздь с любой лозы, причём без риска погони.  Что-то шевельнулось в груди Ричарда, и он вспомнил о самом главном, о чём весь день старался не думать.  — Вы не отсылаете меня? Алва только повёл чёрными бровями и спросил с привычной иронией: — А зачем? По столице соскучился? Или, страшно представить, тоска по Надору терзает душу? — Ни то, ни другое.  — Тем более. На Надор, равно как и на Олларию ещё насмотришься, а здесь, за один день, ты видел слишком мало. Напомни показать тебе гранатовую рощу, и, коль скоро тебе пришлись по нраву местные танцы, научу тебя ещё одному. Или двум, тут уж как пойдёт.  В то, что Алва не велит ему убираться из Кэналлоа, куда он тайно явился безо всякого приглашения, верилось с трудом. Ричард ещё раз прокрутил в голове его слова. Нет, ну не пил он настолько много, чтобы сейчас ему могло что-то показаться – Ворон был… рад ему? Ведь сейчас Ворон медленно шагал по двору, брал со стола оливки и что-то ещё, и обещал показать рощи, и научить танцевать! Неужели он правда может сбрасывать свой ледяной панцирь и быть человеком? Настоящим, во всех смыслах, и добрым, и щедрым, со своими издевательски-весёлыми глазами. Ричард не узнавал его, и тем он нравился ему только сильнее.  — Буду благодарен, соберано, — ответил он, невольно шагая следом.  — Оставь, Ричард, — коротко вздохнул Алва, вглядываясь в него с какой-то усталой теплотой. — Возвращайся к своему пресловутому «эру». «Соберано» я слышу со всех сторон, а эром меня здесь больше никто не назовёт.  Он подступил ближе, а у Ричарда вдруг зашумело в ушах. Подобное случалось и раньше, если он сильно волновался или перебирал с вином, а теперь даже непонятно – на что из этого думать. Может, виновато утомление от южной суеты, может, сам Ворон, Рокэ, Росио, который вдруг так сильно переменился… Уезжая в Надор, Ричард видел в его глазах голубоватый лёд, приехав в Алвасете – видит синие цветы. Это не глаза Катари, пусть и похожие, но совсем иные. Не грусть и покорность, а сила и страсть. Он медленно вдохнул поглубже и бесшумно выдохнул. Отпустило. Хотелось ответить, но выходило только нелепое шевеление губами. — Ты хочешь что-то сказать? «Я бы многое хотел вам сказать!» — Что с тобой? — Алва прищурился и склонил голову.  «Неужели вы ничего не понимаете?» — Это… горная болезнь.  В доказательство Ричард фальшиво прокашлялся, бегая глазами по лицу напротив. Нет, чтоб побрал его Леворукий со всей сворой, если Алва казался ему когда-нибудь настолько красивым, даже во всех своих парадных мундирах и прочих регалиях! Никогда! — Врёшь, — почти шепнул Ворон сквозь тихий смех, качая головой.  — Да, вру, — с вызовом ответил Ричард и качнулся вперёд. Расстояние сократилось до совершенно ничтожного. Пусть эр думает, что он пьян, пусть или пошлёт подальше, или снова рассмеётся, но сделает уже хоть что-нибудь! Зачем оставлять рядом с собой, обещать гранаты и танцы, если не собираешься двигаться с места?  Взгляд Алвы перекатился от глаз Ричарда вниз, к губам… Закатные твари, его зрачки! Они увеличились раза в три! Земля под ногами зашаталась, но Ричард удержался, не собираясь отворачиваться.  — Dulce audacia, — протянул Ворон себе под нос и с кошачьей плавностью отстранился. — Как тебе нравится море?  Он спросил это так непринуждённо, что Ричард едва не взвыл. Было ощущение, что второй раз за несколько минут он остался в дураках! Разум чуть было не повернул в сторону мыслей ударить Алву – вот же он, только руку протянуть, – или повторить свой вызов на дуэль, но Ричард вовремя поджал губы и тряхнул головой. Нет, глупо. Это всё только испортит.  — Оно очень красивое, эр Рокэ.  Жаль, нет вина, очень жаль… Ричард разломил инжир и вгрызся в сердцевину, стараясь подумать, что же он делает не так. Ведь он не слепой, и эр должен это понимать, иначе зачем он всё ещё не ушёл? Ждёт чего-то? Алва стоял поодаль и как будто прислушивался к чему-то, а затем направился в сторону лесенки за домом. Ричард нутром почувствовал, что надо идти за ним, и оставил недоеденный инжир на столе.  Спуск был старый, углы на маленьких ступенях стёрлись и осыпались в траву серой крошкой. Ночь на юге была тёмная, беспросветная, даже высоко висящая луна и звёзды не спасали ситуацию. И границы моря уже не было видно – вдали оно казалось чёрным, как смола.  — Ты ведь умеешь плавать? — спросил Алва.  Ричард, оторвавшись от мерцания воды, повернулся к эру и чуть не свалился с последней ступени – тот отцепил кинжал, который здесь же положил на камень, и взялся за шнуровку на рубашке.  — Да, — он недоверчиво кивнул. — Вы собираетесь… лезть в воду? — Ты очень проницателен. Да, собираюсь, и советую тебе делать то же самое.  — Сейчас же ночь! — По-твоему, ночное море страшнее дневного? — уточнил Алва, высунув голову из ворота. — Не поверю, что тебе в детстве рассказывали ужасы про морских чудовищ! Вообще-то про озёрных, подумал Ричард, но косынку стянул. В воде у берега замаячило что-то мутное и, как показалось, шевельнулось. Невольно сжав руку на вытащенном из-за полуразвязанного пояса кинжале, он подступил ближе. Волна прошелестела по крошечным камням и отбежала назад, являя взгляду какой-то… сгусток слизи? — Это просто медуза, — пояснил вдруг оказавшийся рядом Ворон. — К тому же мёртвая.  Таращась на существо с жутковатого вида длинными отростками, Ричард тем самым сдерживал пугающее желание посмотреть на эра. Тот сказал что-то ещё и уже входил в море, судя по шороху мелких камней и заплескавшейся воде, чуть долетевшей брызгами. Справа очень к месту обнаружился кривой, подточенный волнами булыжник, обросший по низу мхом, на который постепенно перекочевал весь марикьярский наряд. Зачем-то Ричард ещё немного постоял, придавливая одежду тяжёлым кинжалом и разглаживая невидимые складки. Ночной ветер касался кожи, был совсем не холодным, но всё тело сжималось, как будто перед ударом.  Ричард опустился в воду, едва пройдя по дну несколько шагов, и поднял голову. Макушка Алвы темнела несколько дальше. Вопреки ожиданиям, море было тёплым, нагревшимся за день. И солёным, что ощутилось с первой же волной, так неудачно ударившей в нос. Оно шевелилось и дрожало, как живое. Гребя, рука пару раз прошлась по чему-то скользкому – должно быть, снова медузы.  Ричард вдруг вспомнил свои мысли по всему тому пути, что он преодолел за почти месяц, сперва по заснеженным трактам, затем, наблюдая, как постепенно начинала проглядывать трава на подступах к столице, как ветер срывал пух с одуванчиков в Придде, и, наконец, как целыми днями трещали цикады в тёмных стрелах кипарисов Кэналлоа. Его тянуло сюда неизвестностью, почти детским азартным интересом. Мечтой уйти от холода и стеклянных глаз герцогини Мирабеллы. После Олларии, после варастийских степей Ричард почувствовал себя в родном замке так муторно, что сошёл бы с ума, если б не уехал. О, если б можно было взять с собой девочек! Они пришли бы в восторг от разномастных украшений на базаре, от цветущих деревьев, от солнца, от этого моря… Надо будет на всякий случай узнать у Паоло, что носят женщины на Марикьяре.  Берег ещё светился сотнями огней. Один, круглый и яркий, отделился от других и взмыл ввысь, громко взорвавшись на чернильном небе ворохом золотых искр. Вода окрасилась их светом. Ричард задрал голову – ему показалось, это было так близко, что на миг вокруг стало светло. Он впервые увидел фейерверк, когда праздновали победу, но из города он смотрелся совсем по-иному. Вскоре взлетел второй залп, третий, их пускали из разных мест, и постепенно всё небо расцветилось янтарными, алыми, зеленоватыми звёздами.  Шея затекла от положения, в котором Ричард старался уследить за каждым новым всполохом. Он раскинул шире уставшие руки и откинулся на спину. Снаружи обдувает ветер, сушит соль на губах, а под водой – вязкое тепло, которым она обнимала. Вылезать не хотелось больше никогда. Пока шумело море – мысли молчали.  Лицо обдало волной. Моргая и пытаясь принять вертикальное положение, Ричард вскинул голову, но едва схватил чуть-чуть воздуха, как его снова накрыло, тяжело навалившись на голову.  — Эр..! Крик потонул в новой волне, которая с силой толкнула вниз. Надо было найти какую-нибудь опору, но дно найти не получалось, да даже если бы и получилось, ноги, кажется, болтались сами по себе. Голова зазвенела, словно её пробили иглой насквозь, и Ричард на свой страх и риск открыл глаза. Соль с непривычки вязала, мешая передвигать взгляд, который встречал одну жуткую темноту. Вытянув руки в попытке нашарить хотя бы какие-нибудь водоросли, он почувствовал холод. Создатель, как же далеко его унесло…  Чудом удалось криво перевернуться. В небе всё ещё разрывались фейерверки, но звук их хлопков съедался толщей воды. Ричард, терпя невыносимую боль сжавшихся без воздуха лёгких, собрал последние силы окаменевшего тела и вытянулся навстречу мутному сиянию, к воздуху, к небу, к Ворону… Готовясь терять сознание, он ощутил твёрдо сжавшиеся у себя на плечах руки, дёрнувшие вверх, потом толкнувшие под рёбра. Макушка головы встретила спасительный слабый ветер. Ветер! Он казался холодным, но Ричард отчаянно вдохнул, позволяя этому холоду прорезать лёгкие. Глаза щипало, он, даже не соображая, грёб к тускло освещённой садовым фонарём полосе берега, поддерживаемый сбоку Вороном. Тот молчал, дышал громко.  — Короткая память, Окделл? Что я сказал тебе перед тем, как плыть? Они едва встали на дно, как прогремели эти вопросы. Ричард дрогнул, бегая глазами по чужому лицу. Всё мигом вылетело из головы, пока Алва сжимал до боли его плечи. Создатель, как он смотрит! Зло, но испуганно! На доньях почерневших глаз без единого блика шевелился ужас. Он боялся!  — Ты не в купальне плещешься, а в море! Оно опаснее отвесных скал! Здесь на минуту потерял бдительность – уже, считай, покойник! И не вздумай винить темноту – здесь все купаются ночью, потому что днём работают, и за всю жизнь – вдумайся, Ричард, я давно живу! – я слышал только три случая о ночных утопленниках!  Выступили слёзы. И вовсе не от соли. Сердце, не успев успокоиться, разошлось по новой. Ворон держал его, чтобы Ричард не отвёл взгляд, но он и не думал отводить, а даже наоборот, до боли всматривался в эти распахнутые глаза.  — Твоё счастье, это просто течение. Если бы тягун, тебя бы уже ангелы у Рассвета встречали… — Помолчите, — шепнул Ричард, ловя ртом его дыхание. — Хоть раз.  Что-то в душе отдало приказ податься вперёд, и сопротивляться не было сил, как и думать. Руки сами собой обвились вокруг облепленной чёрными волосами шеи. В таких случаях говорят, что сознание помутилось, но для Ричарда всё стало наоборот, даже слишком ясно. Он зажмурил глаза. Губы Ворона были тёплые и солёные, как само море, разве что не шевелились. Мгновение растянулось до размеров вечности. Ричард целовал аккуратно, словно касался святыни, спрятав нос в мокрой щеке, внутренне напрягшись, как струна. Ответа, даже самого маленького, едва ощутимого, он не дождался.  — Я… простите меня, — шепнул он, оторвавшись. — Прошу вас, забудьте об этом… — Нет, — обронил Ворон севшим голосом, и руки его сошлись у Ричарда на спине. — Теперь ты помолчи.  Плеснула вода, когда он резко притянул ближе к себе. Это было как водоворот, горячий, тянущий за собой, как шаг в пропасть, когда знаешь, что назад дороги нет, хотя Ричарду было не с чем сравнивать – его никогда не целовали. Он никогда не целовал. Не смел. Матушка тщательно следила, чтобы ни сын, ни дочери не заводили интрижек, а если ей казалось, что Ричард слишком любезничает с хоть сколько-нибудь симпатичной служанкой – награждала отбиванием поклонов в часовне и заучиванием отрывков из Эсператии.  Ричард вспомнил об этом сейчас с ужасом и весельем. Сейчас он смел всё, уподобившись своему эру. Сердце кольнуло, но приятно, когда Алва позволил к себе прижаться, тронуть красивое лицо, тяжёлые от воды пряди и целовать, не умея, но наслаждаясь, пить каждое касание, как желанный воздух.  Над головами без устали грохотали фейерверки.