Птица, которая выклёвывает глаза.

Может ли умереть то, что не рождалось никогда? Пальцы в перчатках осматривают тело. Тело – не более. Лишённое смысла тело со стёртым сознанием, объект, безвольно лежащий на столе. В голове он пренебрежительно отмечается вещью, несмотря на то что совсем недавно подобие жизни грело искусственную плоть. Сознание способно претерпевать метаморфозы, разумеется. Время кромсает его и перешивает как угодно. А может, ум перешивает себя сам – Доктор был на это способен. Но оказывается, он не был способен предвидеть себя самого в другом сознании... Какая злая ирония. Рука Прайма аккуратно скользит под шею тела, приподнимая голову. Тело не отвечает, оно успело похолодеть. Бледная кожа ощущается кукольной. Рот приоткрыт. Будь это человек – был бы мёртв. Но это сегмент. Он отключён. Возможно, отключение страшнее смерти. Симуляция жизни, прошедшая свой путь бабочкой-однодневкой. Мотылёк в пекло – из ниоткуда в никуда. Предвестник вглядывается в лицо, тускло светящее выражением мертвенного покоя. Так похоже на его собственное... Сознание – первоочерёдно механизм, что пустой людской романтизм по наивности возвёл в духовность. Человеческий фактор – главная помеха складной работе шестерёнок. Однако сейчас ум трогают чувства, так и неистлевшие за века. Бесполезная дрянь. Гнев. Природа этого гнева – ненависть, желание сохранить контроль, жажда отрицать его потерю. Нет, Омега не ослепил Доктора совершенно, стерев сегментов. Не сломил планы и не уничтожил – лишь вырвал несколько десятков глаз, смотрящих на мир. Этим глазам есть альтернатива и они способны быть воссозданы. Омегой они проданы за высокую цену. Но Дотторе прикасается к вещи, красноглазой бледной вещи, созданной его руками, и чувствует гнев. Омега позволил себе слишком многое. Слишком своевольно... Его эго уничтожило ряды его же вариаций. Опустило их до ранга тел. Омега мстил за свою же ненависть, обезличив сегментов до вещей. Низменно. Безрассудно. И как удобно это оправдывается высшей целью. Учёный убирает руки, позволяя телу безвольно обмякнуть и опуститься на стол. Бесполезно искать в теле ответы на вопросы. Оно мертво. На нём даже нет выражения на самом деле. Безжизненное выражение – всегда иллюзия, внедрённая в людские несовершенные глаза. Если лицо нечто выражает, ему должно быть что выражать, оно должно быть живо... За что в груди гнев? За внезапность или за здравость этого поступка, при всём его безумии? За то, как удобно обошлось Омеге пристрелить двух зайцев одной пулей? За то, что Доктор не был предупреждён полностью? За то, что ему вырвали глаза так резко? Он чувствует себя слепцом – непростительная человечность для гениального ума. Чувства легко объяснимы с сухой научной стороны, но оттого не менее влиятельны. Ум, заключённый в тело ужасного животного – человека. Человечность – фальш, она хрупка, она – свидетельство животной глупости даже больше чем всё иное. Годы не стёрли этого до конца. Учёный отворачивает голову, он касается пальцами лица, запускает руку в волосы. Выдыхает. Это ничего не меняет. Бессмысленно. Может ли он ненавидеть что-то сильнее, чем себя самого? Омега. Ненависть к нему не была распаляющей ненавистью к врагу, не была утверждающим презрением к слабому, не была защищающей неприязнью к сильному. Она просто была – голая и уродливая ненависть к собственному сознанию. К собственному прошлому, настоящему и будущему. Омега точно знает, какова эта ненависть на вкус. Но он познал и сладость отмщения. Прайму же это недоступно. А он желает. Но и это желание низменно по своей природе.. Ненависть безвыходна, разрушительна, она поглощает всякое другое чувство. Дурманящее облако яда. Ненависть – птица. Она выклёвывает глаза. Она стучит в висок так, что кровь стекает по скуле. Похуже пули. Силу этого чувства уже нельзя объяснить. Он и правда может быть ненавистен настолько? Граница меж он и я – шаткое понятие. Сейчас она размыта окончательно, опереться не на что. *** Были бы у Омеги глаза... Составило бы большое удовольствие в них сейчас ввинтиться. Разодрать то, что лежит на дне. Но Доктор лишь сверлит взглядом алый сенсор, обнажённый, не спрятанный под маской. Омега жив, у него есть воля и этой воли слишком много, чтобы у Прайма оставался в руках так необходимый ему всеобъемлющий контроль. Но сейчас у него достаточно власти хотя бы чтобы позволить себе смотреть так. Сверху вниз. Чтобы приказать Омеге снять маску. Власть успокаивает, услужливо забирает на себя часть чувств. Ненавидит? – Своевольность – одна из главных причин всяких помех в тонком механизме точных планов. Это должно быть тебе известно, Омега. – За толстой коркой наставнического упрёка прячется гораздо более низкое чувство. – Без инициативы невозможен прогресс. Цель науки – прогресс, не так ли? – Голос Омеги кажется отвратительным. В нём звенит прохладная, мурлычущая грубость. Ноты пренебрежения. Но нельзя позволять себе так считать, ведь этот голос так похож на собственный... – Жертвы были оправданы целью. Цель достигнута, остальное не имеет значения. Омега разводит руками. Оригинал предчувствует эти слова до последней буквы, он хорошо помнит себя в таком возрасте – внезапно от воспоминаний становится тошно. – Игнорирование затрат – лишь плод молодой пылкости. Она чрезмерно разрушительна и радикальна. – Нерадикальное нежизнеспособно. Игра стоит свеч. Это может продолжаться бесконечно. С каждым словом Оригиналу хочется ослепить себя окончательно. Превратить собеседника в ещё одну вещь, вычленить из него разум, отключить. И перестать быть Оригиналом, Создателем, Праймом – Доктор. Доктор Иль Дотторе без оков, не часть системы, не разрозненное по множеству тел сознание, одно единое... – Инициативность необходима учёному. Уж не намекает ли Омега что он больше учёный, чем Прайм? – Нисколько не больше, чем здравость. Ты путаешь инициативность с безрассудством. – Это весьма архаичная точка зрения. Без риска не достичь цели. Молчание. Ядовитое, густое. Глаза Прайма усталы, на дне этих винных озёр лежит раздражение, которое Оригинал как может старается утопить. – Твёрдость не в пылкости. Ярость хрупка и притом низменна. Сознание – механизм из числа сложнейших, сентиментальность в нём оборачивается лишь помехой прогрессу. Он говорит об Омеге, или о себе самом? – Я лишь проложил дорогу к прогрессу, о каких помехах идёт речь? – Не пререкайся. Это бессмысленно. Прайму не нравится чувство ускользающего из пальцев контроля. Он смотрит на Омегу с холодом. Лицо сегмента неспособно выражать эмоции обычным образом, глаза заменяет алое зарево механики, но губы сжаты. Ища эмоции нужно смотреть на губы, на руки и плечи... Какая жалость, Омега замечает этот взгляд молниеносно. Они слишком похожи, но каждый эгоистично хочет выделиться и вырвать себя из этого. Отклонения идут в разные стороны, но схожесть не испаряется. Оригинал недвижим. Его злит именно то, что Омега и правда проложил дорогу к прогрессу, но при этом посмел удовлетворить и свой личный интерес. Омега посмел ненавидеть сегментов и отомстить им. Он своевольно посмел ненавидеть. Омега тихо хмыкает, как-то наигранно удивлённо. Мерзко, но хотя бы забивает молчание. Оригинал выдыхает, прикрыв глаза. Бесполезно. – Ты можешь идти. Прайм ненавидит Омегу за то, что тот позволил себе такое низкое и животное чувство – ненависть... Чем больше проясняется ситуация, тем она хуже. Тем мучительно осознаннее. Сейчас не хочется видеть ни Омеги, ни чего-либо что могло бы о нём напомнить. С глаз долой. Клон удаляется молча. Спасибо и на этом. *** Тишину рвёт монотонное биение сердца часов. Тик-так... Кабинет обставлен без чрезмерных изяществ, но не безвкусно. Взгляд Прайма падает на зеркало. Глаза ускользают из внимания. Рефлекторно взгляд скользит по другому. Губы, руки, плечи... Тяжёлый выдох. По лицу пробегает скользкая змея неприязни к знакомому образу. Доктор отворачивается.