Сколько стоит терпение?

Сколько человек может терпеть?  День, два, может быть неделю, месяцы или годы? Почему же тогда терпит? Человек может терпеть долго. Настолько долго, насколько в нём ещё живы любовь или страх. А иногда — и то, и другое сразу. День, два, неделю, а потом и годы. Потому что сначала всё кажется преодолимым, временным, почти случайным. Кажется, нужно просто подождать, смолчать, сгладить острое, не реагировать слишком резко. А потом становится стыдно. Ведь если уйти, значит признать, что всё это время терпел напрасно. Люди держатся, потому что боятся потерять. Боятся начинать сначала. Потому что когда-то им сказали: не жалуйся, молчи, крепись, не выноси ссоры из дома. И человек терпит. Альтернатива пугает ещё больше. Одиночество, пустота, вина, которая гложет, даже когда ты прав. Иногда внутри уже всё треснуло, но тело живёт на привычке. Вставать, готовить, говорить, дышать. Держаться. Иногда терпят просто потому, что ещё верят. Даже если эта вера давно уже превратилась в боль. Жизнь не всегда про счастье. Чаще она про то, что ты смог пережить. Чонгук тоже терпел. Долго, до тошноты. Днями и ночами прижимался к своей так называемой терпилке, как к спасению, как к жгуту, который вроде бы удерживает кровь, но вместе с ней глушит пульс. Называл это выдержкой, самодисциплиной, иногда даже зрелостью. А на деле был просто тем, кто надеется. Верил, что Тэхён — не такой. Что под холодом, под цинизмом, под тем, как он смотрит сквозь, всё ещё остался тот, кто когда-то смотрел в упор. С теплом, с упрямой нежностью, с дыханием, от которого ломило грудную клетку. Чонгук терпел, потому что не мог иначе, потому что любое «вдруг» у него уже было связано с Тэхёном. Тэхён был эгоистом. Прятался за шарм, делал вид, что просто сложный, глубоко чувствующий, недопонятый, но нет. Всё было куда серьёзнее. И для самого Кима, и для Чонгука, который, как ни странно, держался. У Тэхёна было всё. Статус, фанбаза, лицо, которое зарабатывало больше, чем несколько работ Чонгука, и тело, за которое цеплялись взглядами. У него была семья, пара, деньги, связи. Его уважали, узнавали, звали. Всё, чего у Чонгука не было и, возможно, не будет. Но именно Ким вечно ходил с кислой миной, швырял свою злость, как попкорн, в тех, кто не виноват. А больше всех доставалось Чонгуку: сперва случайно, потом привычно, теперь как будто так и надо. Так сколько же человек может терпеть? Чонгук не знал ответа на этот вопрос. Но именно сегодня встал, открыл шкаф и начал складывать вещи в чемодан. Терпел два года. И, пожалуй, мог бы терпеть ещё столько же. Он умел. Тренировал это чувство, как другие тренируют мышцы — ежедневно, без перерывов и до изнеможения. Что же изменилось? Неужели у той самой терпилки действительно есть предел? Потайной клапан, который однажды срабатывает. Когда в теле накапливается столько несказанного, непрожитого, что оно само вытесняет тебя за дверь. Когда оставаться рядом становится невозможно, даже если хочется до боли. Он хотел остаться. Хотел вернуться на их кухню, сварить бульон, пожарить те самые хрустящие кусочки, которые Тэхён обожал. Хотел почувствовать, как по квартире снова расходится тёплый запах еды и присутствия. Но было что-то сильнее. Мысль, что если не уйдёт сейчас, то останется навсегда. И это уже будет не любовь. Точнее, уже не любовь. Закрывая за собой дверь, он отметил с хриплой ясностью: слёз больше нет. Нет ни боли, ни рывка внутри, ни дрожи в руках. Всё давно прожито и прощено. Наверное, именно так и выглядит то самое пресловутое «лучшее». — Я очень любил тебя, Тэ... Сухой факт, оставленный на пороге их общего быта и прошлого. Его можно было бы сравнить с письмом без адреса. А когда дверь закрылась, в Чонгуке не осталось ни единой капли сожаления. Ничего, что тянуло бы обратно.

***

Сколько стоит терпение Чонгука? Тэхён не раз задавал себе этот вопрос — не вслух, конечно, но внутренне возвращался к нему с пугающей регулярностью, будто от этого зависел какой-то невидимый баланс в их отношениях. Понимал, правда, нехотя, что ведёт себя чрезмерно эгоистично и местами потребительски. И всё же ему казалось, что это если не норма, то, по крайней мере, допустимо, ведь Чонгук был удобным. Безропотным и предсказуемым. Всегда находился дома, всегда рядом, всегда готов предложить то, что у других отнималось в первые месяцы — тепло, иллюзию семьи, и то самое терпение, которое не заканчивалось даже после ссор, молчания, равнодушных взглядов. Так сколько же оно стоит, это терпение? Тэхён был уверен: у всего есть цена. Возможно, она не всегда выражается в деньгах, но материальный эквивалент рано или поздно всё равно проявляется. В случае с Чонгуком это мог быть секс. Убеждение через прикосновения, через шёпот, через движение, что он невероятно ценен. И это, по сути, было правдой. Потому что для Тэхёна Чонгук действительно оставался особенным, не в клишированной романтической плоскости, а в той, что греет, как старая любимая рубашка, надёжная и знакомая. Чон умел выслушать и при этом ничего не говорить лишнего. Умел замолчать вовремя, а потом подать чашку тёплого чая. Приносил еду не потому что надо, а потому что хотелось, укрывал одеялом с той самой нежностью, которой не встретишь в клубах, гримёрках, на фотосессиях. Лечил Тэхёна в болезни, приносил мягкие тапочки почти с той же преданностью, с какой собака приносит палку — не потому, что велено, а потому, что любит. Киму было комфортно. Не ослепительно, не страстно, но стабильно и безопасно, но уют был липким, потому что за пределами квартиры не было ничего подобного. За дверью начиналась жизнь, в которой его, Тэхёна, не ждали. Где желали, но не принимали. Где мог получить секс, интерес, восхищение, но никогда — тишину и тарелку тёплого супа. Вместе с тем поднимался и второй вопрос, к которому Тэхён боялся приближаться даже мысленно: что произойдёт, когда терпение перестанет укладываться в привычный эквивалент — секс, удобство, тишину — и начнёт требовать чего-то иного, нематериального, куда более ценного? Чего-то, чего не купишь и не отдашь между делом, что потребует честности, присутствия, эмоциональной вовлечённости. А этого Тэхён дать не мог. Не потому что не хотел, а потому что не умел. Уже не умел. Всё было куда проще, когда Тэхён оставался просто стажёром. Бегал после съёмок в массовках, не чувствуя ног, но с какой-то безрассудной радостью направлялся в сторону съёмной студии, где всегда ждал Чонгук. Именно он создавал для них возможность существовать, буквально поддерживая на плаву их общий быт: оплачивал аренду, коммунальные счета, продукты, покрывал транспортные расходы Тэхёна и финансировал его тренировки. Сколько тогда у Чонгука было работ? Две? Три? А может, больше. И, несмотря на усталость, он всё успевал: готовить ужин, убирать, вычищать до блеска их крошечные двадцать квадратных метров.   Обычно, вечером они садились есть, потом раскладывали старый диван и, закутавшись в одно одеяло, смотрели сериалы до самого утра. До тех пор, пока Чонгук, уставший, но довольный, не начинал клевать носом в плечо Тэхёна, улыбаясь сквозь сон запаху, который на тот момент, если и не был родным, то уже стал необходимым. И пока глаза Кима скользили по спящему лицу Чонгука, мысли были только о нём. Его дыхание, его волосы, его небрежно скомканная футболка. Всё в нём вызывало трепет. Гладил его щёку, легонько щёлкал по носу, потом укрывал одеялом, стараясь не разбудить, хотя каждый раз слышал то самое, капризное, недовольное сопение, — потому что тёплое плечо ненадолго покинуло привычное место. Но после нежности приходило возвращение к реальности. Голова начинала работать. Как выбраться из бедности. Как перестать зависеть. Как стать тем, с кем считаются. Тем, кого уважают, приглашают, обсуждают. Богатым. Известным. Недосягаемым. Всё началось с съёмок в клипе у знаменитого певца. После этого что-то сдвинулось. Массовки сменились главными ролями, пришли рекламные контракты, появился собственный менеджер и выгодный договор с агентством, которое, если и не владело Тэхёном напрямую, то уж точно направляло его к вершинам, где личное значение уступает контрактным условиям. Домой он стал приходить… иногда. Заглядывал раз или два в неделю, как на проверку. Насыщался теплом, которое всегда ждало его у двери, потом снова исчезал в глянцевых номерах, оставался в гостиницах, даже не покидая город. Всё потому, что роскошь казалась вкуснее: была сиюминутной и прилипчивой. Уютная, но тесная студия рядом с Чонгуком начала казаться слишком прозаичной. Так прошёл сначала один месяц, потом другой, а потом и год. И Тэхён стал появляться дома чаще, но уже не ради тепла. Уставшим, где больше всего раздражал именно Чонгук. Домашний и простой. Вечно в своём переднике, с тёплой едой, с попытками разговаривать, спрашивать, делиться. Чонгук не понимал, как сложно быть там, снаружи. Как больно пробиваться, как много стоили эти новые роли, улыбки на камеру, вечный страх, что завтра тебя уже не позовут. И он, будто в насмешку, продолжал быть таким же. Готовил, слушал и радовался мелочам. Только однажды Тэхён осознал, что не выдерживает. Попытался бороться с ощущением, силой тела вернуть себе что-то из прежнего: завалил Чонгука на диван, вжимался с такой яростью, что удовольствие там переставало существовать, ведь оставалась только грубость. Думал, что секс может всё исправить. Стереть молчание и вернуть близость. Потом появилась ещё одна мысль — простая, почти логичная. Всё из-за пространства. Не из-за Чонгука. Просто студия, а там слишком тесно и по низкому разряду, не по статусу теперь самому Тэхёну. Если бы была нормальная квартира, большая, просторная, со спальней, рабочей зоной, кухней, где не приходится наступать друг другу на пятки — всё пошло бы иначе. Была бы дистанция, личный воздух, по ночам можно было бы заниматься сексом не на продавленном диване, а на широкой кровати с чистым постельным бельём и панорамными окнами. Идея настолько понравилась новоиспечённой звезде, что Ким реализовал её в ближайшие месяцы. Появился пентхаус и новый уровень жизни. Вот только ничего не поменялось. Чонгук не улыбался. Даже тогда, когда с покровительственной лёгкостью Тэхён провёл его по комнатам, преподнося всё это как особый подарок. Даже тогда, когда больше не нужно было работать, считать мелочь на метро, беспокоиться о счетах, он всё равно продолжал уходить. Вставал рано, тратил часы на дорогу, возвращался поздно, уставший, но с упрямым спокойствием. Отказывался менять работу. Говорил, что любит то, чем занимается, что коллектив хороший, а в обязанностях есть смысл. Тэхён только фыркал, глядя, как Чонгук застёгивает куртку. Бросал: нет ничего хорошего в том, чтобы пахать за копейки, когда можно просто жить красиво. Но тот не слушал. Сколько же стоит теперь терпение Чонгука? Открыв дверь в пентхаус, с пальцами, привыкшими к сенсорным панелям и дизайнерским ключам, с глазами, уставшими от вспышек камер и пустых переговоров, он вдруг понимает: терпение не имеет цены. Не потому что дешёвое, а потому что бесценно.

***

Что стоит дороже: терпение или любовь к себе? Чонгуку нравится его жизнь. Переехав в пригород, впервые за долгое время ощутил целостность. Не иллюзорную, а ту самую, в которой есть место для размышлений и для самого себя. Для собственных увлечений, не нуждающихся в одобрении. Оказалось, что времени на всё это у него достаточно, если не пытаться угодить кому-то ещё. Если не выжимать из себя остатки сил на ночную готовку, на бесконечную уборку огромного пентхауса, в котором на сон оставались жалкие часы. А ещё у Чонгука неожиданно открылся новый талант — созерцать: подолгу наблюдал за тем, как парочки бродят по дорожкам большого пруда в центральном парке, друзья обнимаются на скамейках, семьи выбирают мороженое, дети возятся с собаками, и старики кормят птиц. Начал подмечать нюансы: прикосновения, привычки, которые раньше проскальзывали мимо. Люди оказались удивительными: ошибались, путались в словах, ссорились, мирились, любили неловко, трогательно, по-разному. Чонгук начал видеть то, чего раньше не замечал, так как перестал быть фоном. И впервые за долгое время ему не хотелось быть частью чужой судьбы. Ему нравилось быть собой. Терпение — это валюта, которую человек готов платит за право надеяться. За возможность верить, что всё изменится, что станет легче, что кто-то заметит, поймёт, вернёт тепло. Даётся оно медленно, день за днём, капля за каплей, пока не становится образом жизни. А любовь к себе — это то, на что эту надежду однажды приходится обменять. Не сразу, но в какой-то момент выбора избежать невозможно. Так что же всё-таки дороже? Терпение может длиться годами, прорастает в теле незаметно, разрушая изнутри. Ломает хребет, высушивает голос, оставляет на лице вежливую улыбку, за которой давно уже нет света. Терпение часто называют добродетелью, воспевают как силу, но чаще всего им прикрывают страх. Боятся потерять, признаться, остаться одному. А любовь к себе — не лёгкий выбор. То вовсе не про свечи, ванну с солью и вдохновляющие цитаты из любимой книги. Про одиночество. Про необходимость подняться и уйти, даже если сердце сжимается от тоски. Про то, чтобы сказать «достаточно» в тот момент, когда ещё хочется остаться, ещё можно объяснить, оправдать и подождать. Но в этом есть правда. Потому что любовь к себе — это когда выбираешь себя не как временную меру. Не как способ наказать другого. А как единственное, что действительно можешь удержать, перестаёшь надеяться, что кто-то поймёт, и начинаешь понимать сам; заканчиваешь умолять и учишься быть. Так что стоит дороже? Любовь к себе. Потому что требует не просто времени, а решимости, не молчать, а говорить, не ждать, а действовать. Требует не выживания, а выбора. И Чонгук свой выбор сделал. Чонгук выбрал любить себя. Но не проходило и дня, чтобы не заглядывал в старые фотографии на телефоне. Уже потом, позже, пересматривал видео с Дня рождения двухлетней давности, где Ким обнимал крепко, говорил что-то искреннее, нежное, звучащее как любовь. Может быть, тогда это и правда было честно. А потом взгляд натыкался на съёмки последнего праздника. Новый год. Ким Тэхён — звезда, окружённая светом софитов. Даже не подошёл поблагодарить за торт, за подарок, на который Чонгук откладывал едва ли не полгода. Чон уже не был партнёром и даже любимым. Сожитель. Именно так стал называться в тени чьей-то головокружительной карьеры. Вечер остался в памяти особенно остро. Чувствовал себя фанатом собственного парня. Стоял среди чужих, наблюдал со стороны, будто его там и не было. Телефон закрывался так же резко, как и открывался. Да, Чонгук выбрал свою жизнь. Но в сердце по-прежнему жил мужчина с тёмными волосами, с миндальными глазами, в которых когда-то тонул без остатка. Теперь же учился выбирать себя. И даже если любовь к другому ещё не отпустила, он точно знал, с кого начинается путь обратно.

***

Тэхён понимает, что застрял. Где-то между вчера и никогда. В каком-то странном, глухом эмоциональном тупике, в который свернул неосознанно, с того самого дня, как вошёл в пустой пентхаус и не услышал шагов.  Рано или поздно это должно было случиться — он знал. Где-то глубоко внутри знание зрело давно. Винить оставалось только себя. Но вина не приходила и не заставляла просить прощения. Может быть, любовь и правда закончилась? Больше не будет этих простых вечеров под сериал, когда никто не говорит, но всё понятно. Не будет запаха ужина, щекочущего ноздри, не будет мягкого тела Чонгука под боком. А может, так и должно быть. Люди ведь живут дальше. Уходят. Привыкают к новому. Даже если сердце ещё скованно тяжёлой памятью, каждый предмет в доме всё ещё напоминает. Все говорят: ушёл, расстались, стало трудно, не сошлись характерами. А любовь? Она что, исчезает? Или просто растворяется в повседневности, в раздражении, в упрёках и молчании? Как вообще понять, где заканчивается любовь и начинается привычка? Симпатия — дело лёгкое. Вспыхивает быстро, из пары слов, удачного взгляда и мимолётного волнения. Сказать «мне нравится» — просто. Произнести «я буду любить тебя вечно» — совсем другое. За этим уже не стоит случайность, если ты не отпетый врунишка. Это даже не про первое впечатление. Скорее, про выбор или про усилие. Про то, как ты остаёшься рядом, когда становится неудобно, невыносимо и тяжело. Любовь не всегда громкая. Вполне может быть тихой, упрямой и без ярких слов. Может не кричать о себе, но проявляется в мелочах. В том, как человек знает твой порядок на кухне, не дотрагивается до тебя, когда ты зол, но остаётся в комнате, как слушает, даже если уже слышал это тысячу раз. Привычка тоже может быть тёплой, так как похожа на заботу и преданность. Может держать годами, но она не выдерживает перемен. Не справляется с болью. Привычка — это «я остаюсь, потому что боюсь что-то менять». Любовь — это «я остаюсь, даже когда всё рушится, потому что ты всё ещё — ты». Любовь не путается в словах. И если при расставании боль осязаема, если хочется вернуть не сам комфорт, а человека — это была любовь. Пусть сложная, неудачная и неправильная. Зато настоящая. Тэхён не может разделить в голове эти два понятия. Где Чонгук был привычкой, а где любовью? А может, всё сводилось к симпатии? Нет, знал, что любил. Любил, когда впервые сжимал тело, ничуть не хрупкое, но почему-то такое уязвимое рядом с ним. Когда несмело дарил подарки на первые заработанные деньги, выбирая их с детской старательностью. Когда уводил Чонгука на ночные прогулки, не спрашивая разрешения, вытаскивая его из-под носа родителей, чтобы просто быть рядом. Такое точно было.  Но в какой момент всё стало иначе? Почему сам Тэхён начал воспринимать всё это, как нечто само собой разумеющееся? Когда именно прекрасный и теплый парень превратился из подарка судьбы в фоновую часть жизни, что движется за плечом и не требует усилий? Чонгук. В голове только он, как бы Тэхён ни старался отрицать хотя бы толику собственной вины. Так ведь просто случилось, не так ли? Звезде нет необходимости гоняться за простым мальчишкой, даже если этот самый мальчишка был много лет частью её жизни. Звезды, как правило, хладнокровно светят с небосвода — далеко, ровно, ослепительно — и ничуть не благосклонно. И Тэхён не хочет быть таким. Не хочет быть с человеком только ради того, чтобы не обидеть, не хочет оставаться рядом, если не любит. И всё же, что же именно повлияло на их отношения? Что именно разложило всё внутри по полочкам и сделало таким невозможным? Ким буквально до кипения напрягает мозг, сидя напротив зеркала в гримёрке, пока вокруг суетятся визажисты, мелькают люди, а он готовится к очередному выходу на церемонию награждения. Глаза уже накрашены, от костюма адский зуд, а в помещении душно, дышать становится всё сложнее. Но если вычесть из уравнения весь этот блестящий, искусственный фон… Кто такой Ким Тэхён? Рассматривая своё отражение, вглядываясь в опустевшие, почти мёртвые глаза, впервые осознаёт: человек по имени Тэхён потерял себя не сегодня — это произошло гораздо раньше. Не было никаких событий или трагедий, которые бы заставили поменяться. Всё происходило медленно, почти незаметно. Тогда что? Чонгук оставался стабильным, делал всё то, что делал каждый день. Изо дня в день. Просто? Скучно? Возможно. Но стабильность — это плохо? Не делить быт с усталостью, не раздражаться на рутину, а, наоборот, находить в доме то самое спокойствие, которого не хватает в суете. Разве не в этом счастье? Тэхён снова оглядывает себя в зеркало, не находя в отражении ничего привлекательного и примечательного. Серый. Блеклый. Совсем не тот, кем был в самом начале. Тогда себя самого хотелось сжать в тиски и не отпускать, настолько нравился. А теперь перед ним сидит никто. Сущность, которая может нарисовать рядом знак бесконечности от скуки, и с важным видом внушать окружающим, будто он — звезда. Хоть полярная, хоть парадная. Только вот для самого себя он давно уже стал частью общей массы. Огромного млечного пути, где ничто не выделяется отдельно. Ни азарта, ни желания продолжать. Всё начиналось ради Чонгука. Потом же продолжалось ради него. А сейчас? Ради чего всё это? Деньги? Власть? Всё пустое. Не приносит ничего, кроме распухших аппетитов и желания доказывать, кто здесь управляет. В народе говорят — бесится с жиру. И Тэхён это знает. И знает, что грешен. — Тэхён, пора выходить на сцену. Ты вручаешь премию через восемь минут, — менеджер мельком глянул на лист, затем на часы, и снова, невзначай, одним глазом на Тэхёна. Удивительный человек, как у него до сих пор не развилось косоглазие от этой постоянной смены фокуса — загадка. — Ну и чего ты сидишь? — Сижу, потому что устал, — голос тихий. — Сильно устал, Сокджин. Настолько, что ноги не держат и душа вылетает от одной только мысли, что мне нужно туда выйти. Встать. Заговорить в микрофон. Сделать лицо, будто я безмерно благодарен. Хотя я даже не понимаю, за что. — А тебе и следует быть благодарным, — Сокджин поднимает брови. — Или ты правда думаешь, что сидел бы здесь, в этой гримёрке, если бы не благосклонность толпы? Приехал бы на дорогущей машине? Жил бы в пентхаусе? Очнись, Тэхён. Всё это не навечно. Пустое или не пустое — неважно. Сейчас тебе нужно выйти. Не трать ни моё, ни своё время. А Ким смотрит вокруг. Пытается понять. Шикарная гримёрка — это она, да? Душное помещение, лампы в потолке, которые не просто светят, а прожигают до черноты внутри. Машина — та самая, в которой он каждый раз утыкается лбом в очередную речь, в новый сценарий, засыпая на красном светофоре. Пентхаус — огромный, гулкий, где нет ни запаха еды, ни разбросанных футболок, ни шагов, к которым так привык. Там давно нет Чонгука, а значит, и смысла тоже, ведь если не радует сцена, не тянет домой, не хочется говорить, дышать, двигаться, если всё вокруг — как вата, то что это, если не любовь? Как это вообще понять? Осознаётся только тогда, когда уже не рядом? Когда тишина перестаёт быть отдыхом и превращается в глухую тяжесть, в гирю, которая давит на грудь каждую секунду, напоминая о потере? Вещи всё ещё на своих местах, роли прописаны, выход на сцену всё так же по графику. Только вот не для кого. Нет зрителя, ради которого хотелось сиять. Любовь не всегда кричит. Не всегда заявляет о себе словами. Иногда это просто факт. Знание. О том, что где-то варят тебе чай не из пакетика, а из листьев, потому что ты любишь именно так. Что кто-то помнит. Кто-то ждёт. И ты знаешь, что там можно укрыться. Вернуться. Быть. А если этого больше нет, если всё исчезло… Может, все же, это и была любовь.

***

Что появилось первым: эгоизм или любовь к ближнему? Если обратиться к религии, верующий почти наверняка скажет — любовь. Ведь в основе большинства священных текстов лежит идея милосердия, жертвы и заботы. Бог создаёт человека не для себя, а чтобы делиться. Любовь — как акт созидания, как высшая форма бытия. Но если смотреть с точки зрения природы, биологии, выживания, тогда эгоизм кажется первичным. Инстинкт самосохранения, желание обеспечить себя, уберечь, насытить — всё это заложено куда раньше, чем способность к сочувствию. Ребёнок сначала плачет о себе, и только потом учится делиться. Если основа — эгоизм, то получается, Тэхён прав? Чонгук всё ещё не может понять, как совладать с той чёрной дырой в груди, которая растёт с каждым вздохом. А вздохи происходят всё чаще. Семь месяцев. И теперь с определённой уверенностью может сказать: да, любовь к себе — важна, правильна и даже целительна. Но не тогда, когда любишь кого-то сильнее, чем себя. Не тогда, когда этот человек вытесняет всё. Когда из «я» остаётся только то, что связано с «ним». Как же так вышло? Почему каждый раз, когда Тэхён отталкивал, Чонгук только сильнее тянулся? Почему любовь росла именно в тех местах, где её обрубали? По этой гипотезе получается, просто разделились: Чонгук — это любовь к ближнему, та, которая жертвенная, беззаветная, даже наивная; а Тэхён — эгоизм, выживающий, холодный, закрытый на замок? Но всё ли действительно так просто? Можно ли свести чувства к формуле? Так ли работает на этой планете бытие, что крутится с безупречной точностью, но носит в себе столько несовершенства? Может, дело не в том, кто прав. А в том, что они слишком рано перестали быть вместе. Рука тянулась к телефону уже месяц. Именно столько времени в голове Чонгука начали отсчитываться часы, минуты, секунды. И вздохи. Работа перестала приносить удовольствие, люди вызывать интерес. За полгода он, кажется, прошёл всё: от апатии до вялой депрессии, от тихой тоски до той стадии, когда просто не хотелось вставать. Позвонить? Ладонь уже почти нащупала прохладный металл телефона, но тут же отдёрнулась. А с чего он вообще взял, что Тэхён до сих пор один? Прошло столько времени. Даже если учесть постоянную занятость… Ну разве мог не завести хотя бы интрижку? Может, недолгий роман, но точно кого-то нашёл. Наверное. Вероятно. Рука замирает, опускается на колено, пальцы начинают нервно постукивать. Чонгук прикусывает губы от досады, от бессилия, от какого-то глупого, но очень живого страха. Какой смысл теперь жалеть об упущенном? И что именно он упустил? Те самые холодные вечера, где любовь ощущалась в перерывах между болезненным сексом и бездумным просмотром телешоу? Так просто было принято. Привычка. Инерция. Выходит, всё верно. И всё равно невыносимо. Ну давай, Чонгук. Включи кабельное. Посмотри, как «мировая звезда» сияет на одном, ему известном, небосклоне. Как сцена, софиты, камеры забрали живого человека по имени Ким Тэхён и не оставили даже шанса на продолжение. Вот бы сейчас почувствовать его ладонь на своей макушке, ту самую, что скользила по волосам неосознанно, просто потому, что так привычно укладывать своего парня спать в маленькой съёмной студии на окраине города. Тэхён и правда этого хотел? Вот так — к тому и прийти? Пульт сам оказался в руке. Кнопка тоже нашлась как-то без участия. Один канал. Второй. Десятый. Сороковой. Ни одного знакомого лица. Ни единой тени Кима Тэхёна. Уже десять минут Чонгук крутит антенну и мучает телевизор, который скоро, кажется, устанет от этого не меньше, чем он сам. — Дурость какая, — выдохнул, шмыгая носом. Не плачет. Просто не по себе. — Неужели в интернете теперь искать? Раньше только включи телевизор — сразу он. Ну, может, не на первом, но на третьем точно. Даже разговаривать начал сам с собой. Видимо, действительно стоит завести кота. И собеседник будет, и заботиться будет о ком. Пока ещё хочется заботиться. А в телефон всё равно полез. Несмотря на то, что клялся всем — от матушки до бога, до собственных воспоминаний, — что никогда не будет этого делать. Не будет следить, не будет интересоваться. Отказался? Ну, а зачем тогда снова ворошить? Зачем пальцами листать ленту, будто там найдётся нечто, способное дать ответ? Любопытство сгубило несуществующего кота, которого всё ещё не завёл. И почему-то хотелось именно чёрного, чтоб дорогу переходил исключительно Киму Тэхёну. Новости прокручивал с той же скоростью, с какой щёлкал телевизионные каналы. Одна статья за другой. Пальцы скользили, а внутри нарастал тот самый, знакомый, холод, который ни с чем не спутаешь. — Звезда Южной Кореи объявил о бессрочном перерыве в своей деятельности. На последней премии Ким Тэхён признался, что находится в состоянии глубокой апатии и творческого кризиса. Он не видит возможности продолжать радовать публику и создавать что-либо стоящее, — пробормотал Чонгук, уставившись в экран, перелистывая фото за фото, разглядывая. — Да ну, бред. Что за утка средь бела дня? Как он мог отказаться от того, что любил больше всего? Это же... Откинул телефон в сторону, тот мягко упал на край подушки, а сам Чонгук сполз вниз, полулёжа, уткнувшись взглядом в отшпатлёванный потолок. Сам лично штукатурил, криво, не по уровню. — А если из-за меня? — выдохнул почти неслышно. Тут же резко замотал головой, отгоняя что-то липкое и нелепое. — Очнись, полудурок. Телефон ты не менял. Он мог бы позвонить. Смс-ку накарябать своими длиннющими пальцами. Не помер бы от усилий, даже если в «творческом кризисе»... Злился. Гримасничал, потому что не мог просто лежать и чувствовать. Сердце уже не просто ныло, вылетало из груди от полученной информации, беспомощно хлопая крыльями в пустоте. Где он теперь? Где сейчас Ким Тэхён?

***

Где сейчас Ким Тэхён, не знал никто, кроме него самого. И, если быть честным, даже он толком не понимал, где находится. Пентхаус тот же, кровать та же. Но не был уверен, вставал ли за последние двое суток — разве что, может, сходил в туалет или попил воды, но и этого не помнил. С другой стороны, раз под ним сухо, а во рту нет засухи, значит, как-то справлялся. — Чонгук, — шепчет, как в бреду, глядя вверх, на огромную совместную фотографию над кроватью. — Скажи мне, Чонгук, если бы я пришёл, ты бы меня простил? Не знаю, в чём именно виноват, но виноват — совершенно точно. И как прийти, если я даже не понимаю, в чём причина? Хотя… может, и знаю. Если представить, что не было бы моих амбиций, если бы я не решил стать кем-то выше, лучше, богаче, то мы бы, скорее всего, до сих пор были счастливы? Как ты думаешь? Усмехается, пытаясь повернуть шею в нормальное положение. Но, кажется, смотрел на знакомые черты слишком долго, затекло всё намертво, даже хруст послышался. — Я рассыпаюсь без тебя, Чонгук. С каждым вздохом всё больнее. Думаю, ты не примешь меня, если я даже заикнусь о том, чтобы повернуть время вспять. Знаешь, какой я дурак? Нет? Ну, послушай. Ты всегда умел слушать. А учитывая, что с фотографии ты даже совесть мою не прижмёшь, так даже проще, наверное. Улыбка выходит квадратной и истерической. Не получается иначе, если теряешь часть себя. За неимением плотного графика Тэхён в полной мере ощутил все прелести одиночества: где ты никому не нужен, если не накрашен, голос сел, а от последнего окрашивания осталась только перхоть. Кто стал бы терпеть подобное, если нет настоящей, глубокой привязанности? Только семья. Только те, кто не отталкивают за слабость. Те, кто вспомнят, каким ты был до и после, скажут, что ты справился, что ты всё равно молодец. Чонгук был семьёй. Вчера. Сегодня. А завтра у них нет — потому что Тэхён когда-то решил, что может быть лучше. Один. — Помню, как увидел тебя впервые. Мы тогда столкнулись с тобой в магазине твоего отца. Хороший мужик был… Жаль, долго не прожил. Знали бы мы с тобой — чаще к нему ездили, да? А то всё о себе тогда думали, как денег заработать на съёмную студию, чтобы ещё на продукты хватало и на дорогу до учёбы и работы. Ну, как "мы"… Ты, Чонгук. Ты всегда заботился о нас больше, чем я сам. Не думай, что я не знаю. Просто самому себе признаться в таком сложно. Увидел, да, — возвращая мысль, вновь вздёрнул голову вверх, чтобы увидеть то, что хотелось до безумия ощутить сейчас всем телом. — А потом оторваться не мог. Как ты только согласился на такую авантюру при столь консервативной семье? Помнишь, как оттаскивал тебя за угол, чтобы поцеловать… В щёку, Чонгук! — рассмеялся, хлопая по одеялу ладонью несколько раз, пытаясь заглушить адскую боль, выжирающую и сметающую всё то хорошее, что вспомнилось вдруг. — Ты так краснел забавно, глаза опускал в асфальт, чтобы только с моими не встречаться. Да, представляешь, и такое было. А говорил, что опытный. Что встречался с парнями. Что я у тебя далеко не первый. Лжец. Наш первый раз был на крыше моего дома. Я тогда уже понял, что ничего у тебя не было, хотя вслух до тех пор не произнёс. Ты, наверное, думал, что герой-любовник. Но… всё равно, было хорошо, Чонгук-а. Так хорошо, что звёзды в глазах поймал. Ты когда подо мной голову запрокинул в оргазме, я совсем отъехал от чувств, переполняющих душу. Воспоминания и правда накрывали с головой. То появлялся Чонгук, протягивающий холодный кофе с трубочкой — молча, без лишних слов, просто чтобы Тэхён охладился после долгой поездки на автобусе. Потом он снова возникал в дверях студии, хмурый, упрямо указывающий на ванную, как всегда строгий, настаивающий на том, чтобы Ким вымыл руки, иначе никакой еды — потому что не достанутся шедевры кулинарии, которые тот готовил с утра до вечера, стараясь изо всех сил угодить вкусу Тэхёна, тому с грязными руками. И ведь угождал, не один раз, не два. Так как можно было забыть такие мелочи? — Помню тот день, когда ты пришёл промокший до нитки, а я, дурак, сидел на выходном и не встал с места, — выдохнул Тэхён, глядя в потолок. — Смотрел какой-то дурацкий сериал и даже не подумал выйти тебя встретить, не обнял, не предложил полотенце… А надо было. Надо было выйти. Надо было просто протянуть тебе зонт, даже если бы пришлось стоять на остановке час, два, сколько угодно. Потому что, если ты рядом, ты встречаешь, а не ждёшь. А я — эгоист, Чонгук. Жуткий. Сейчас так стыдно, что дышать трудно. Попытался рассмеяться, но вышло скомкано, слабо, организм сопротивлялся даже этому. Плакать не умеет, и снова ладонью по кровати бьет, будто та виновата. Та самая кровать, что выдержала их прошлое и теперь тащила на себе настоящее, где тело еле двигалось, истощённое не от голода, а от полного отсутствия желания жить. — А ещё вспомнил, когда всё покатилось совсем вниз, — выдохнул, задерживая дыхание. — Лучше бы не вспоминал. Как ты это выдержал, Чонгук? Почему не послал меня раньше? Тогда я пришёл домой, на взводе, а ты, как всегда, с пирогом, с этой своей улыбкой… А я тебя… там, на столе… Боже. Надо было себя кастрировать на месте. Почему ты молчал? Почему не сказал ни слова? Почему не остановил? Снова замер, только звук собственного дыхания и шелест простыни под сжатыми пальцами. — Лучше бы ударил. Хоть кулаком по челюсти. Сделал бы из меня отбивную. Может, тогда бы дошло. Что я — дурак. А мне ведь, правда, было страшно. Я не знал, кто я. Мне казалось, что я должен. Должен соответствовать. Тебе, всем. Если бы я не справился, ты бы, наверное, и тогда ничего не сказал. Просто остался бы. Обнял. Так почему, Чонгук… Почему я думал иначе?.. — Ты думал так потому, что знал: я никуда от тебя не уйду, — голос Чонгука звучал глухо, когда он наконец отлип от косяка, на который опирался всё это время, слушая незамеченным. — Даже не удивился, найдя тебя здесь. Всё как всегда: пентхаус, самобичевание и поза святого мученика. Жалко себя? Или всё же меня? На кого тратишь остатки сочувствия? Ким не отвечает, только откидывает голову назад, взгляд взмывает к фотографии, висевшей всё так же надо головой. Повисает пауза, тяжёлая, долгая, но потом из уст Тэхёна вдруг срывается вполне искренний, растерянный свист. — Ну, нихуя себе, — проговаривает медленно, почти с уважением. — Надо срочно менеджеру написать, чтобы не ждали меня в ближайший год. Если ты, Чонгук, всё это время умел говорить с фотографии, то это свинство. Даже для тебя. Пальцем грозит, лениво, не поднимая руки. — Я у тебя виноват даже в том, что меня нет, — тихо усмехается тот, подступая ближе. — Ты с температурой? Воды принести? Реакция у Тэхёна моментальная: взлетает на кровати с такой скоростью, что позавидовал бы любой, кто считается при смерти. Замирает, сжав руки на груди, смотрит, пытается проснуться. — Ты… ты что тут делаешь? — голос хрипит. — Пришёл убедиться, что ты не сдох, а то завещание пропадает, — буднично пожимает плечами, садясь на край матраса. Тут же морщится. — Господи, ты когда последний раз постельное менял? — Это… уборщица, — едва слышно. — Ты нанял кого-то? — даже не с обвинением, скорее, с профессиональной тревогой. — Нет… Погоди, ты же раньше нанимал? — Тэхён пытается чуть сдвинуться, сам себе не доверяет. — Я тут голову сломал, почему посуда не убавляется. Думал, фирма сменилась, но не нашёл, кто теперь работает. — Прекрасно, — Чонгук не закатывает глаза, не хватает сил. — То есть ты серьёзно: семь месяцев, и ты ни разу не убирался? — Я вообще здесь только последний месяц из этих семи, — прикусывает нижнюю губу зубами, — остальное время работал, ночевал где попало. Дома почти не бывал… Бросает взгляд в сторону, на фигуру рядом. Чонгук молчит. И Тэхён замечает: стал другим. Красивее, тоньше, как будто светлее. Или это он так скучал. Или всё это сон. — Так зачем ты тут, правда? — почти по-детски. — На этот вопрос нет ответа. Я сам не знаю, зачем приехал, и почему до сих пор волнуюсь за тебя. Не буду скрывать, мне приятно всё, что я услышал. Иначе бы не поверил, если бы ты просто так пришёл ко мне. Всё это время казалось, что ты не замечал ни одного моего усилия. Сейчас, сидя в этой квартире спустя больше полугода... Я и правда молодец, да? Убирался в одиночку, работал, готовил. И ты прав, Тэхён, в одном — ты долбанный эгоист. Всё это время я вспоминал, как ты снова и снова отказывался от нас, выбирая своё высшее общество. Не думаю, что мы сможем быть вместе. Мне никто не сотрёт память. Я пойду, раз ты жив, — приподнимается, ловит на себе жалостливый взгляд. — Позаботься о себе. Хоть немного. Выглядишь… реально жалко. Не из-за того, как смотришь. Из-за того, как выглядишь. — Останься, — выговаривает еле слышно, не с первой попытки. — Пожалуйста, Чонгук. Умоляю. Останься со мной. Я постараюсь не допустить повторения. Я люблю тебя. Очень. Я рассыпаюсь без тебя, не вижу ни жизни, ни цели для развития, — подползает ближе, тянет руки, но Чонгук только отодвигается. — Прошу… — Тэхён, кроме приятного «я люблю тебя», слышу только то, что без меня ТЕБЕ плохо, что у ТЕБЯ нет плана, как существовать отдельно. Где здесь «мы»? Ты не сказал, что мы могли бы постараться. Что без меня нет НАС. Всё опять о тебе, Тэ… Как мне перестать думать, что через месяц ты снова не возьмёшься за карьеру, не начнёшь снова исчезать? Как? — Я готов уйти. Давай откроем какой-то свой бизнес, на те сбережения, что есть. Нам хватит — и уехать в другую страну, и начать всё с нуля. Конечно, ты прав, так дальше не может быть. Не отталкивай, — кивает, пододвигается, всё же успевает схватить за руку и приблизить к себе, заглядывая преданно снизу вверх. — Откажусь от карьеры. Решено! — Ты ею горел, Тэхён. Ты хотел быть тем, кем стал. Я половину своей жизни вложил в твой успех. Получается, всё было зря? — Считай, что мы таким образом накопили на жизнь. На ту жизнь, которую захотим. Продадим этот ненужный пентхаус, купим дом у моря, откроем ресторан. Я мог бы петь. Ты мог бы готовить. Разве не вариант? — Не совсем, — отвечает, но в голосе звучит сомнение. — Почему ты так легко отказываешься от всего, чего добивался с таким трудом? Прости, Тэхён, но именно поэтому в голове и всплывает грязная мысль: а вдруг от меня ты тоже когда-нибудь так же легко откажешься? — Я не отказывался от тебя! Это ты ушёл! — Ах, вот ты как! Шик! То есть, это я себя доводил до нервного срыва, а Тэ-Тэ у нас святой? — Да ебаный ты в рот, — срывается Тэхён, разворачивает его, касается губ своими, загребает в длинные руки, прижимая к себе. Поцелуй Тэхёна не резкий, но отчаянный до ломоты. Посасывает мягко, жалобно, с всхлипом, от которого щемит в груди. Губы дрожат, дыхание рваное, сердце барахтается в пустой грудной клетке. Пытается углубить, сильнее сжать, вобрать в себя, но Чонгук упирается, отталкивает: плечом, ладонью в грудь, не позволяя прижаться. — Отпусти, — выдыхает едва, не глядя в глаза. — Я тебя люблю! — вылетает без разгона, в полный голос. — А я вот в этом не уверен! — Ты это прекрасно знаешь и чувствуешь! Иначе бы не терпел меня столько лет, не пришёл бы сейчас. Ты сам всё знаешь, Чон Чонгук, — кричит, хватая за запястья. — Ты меня тоже любишь! — Кто будет любить такого немытого, оборванного типа? — с ненавистью к себе. — Ты! — Блять, — Чонгук срывается. Бросается сам, хватает за плечи, валит на грязные простыни. — Только попробуй снова выбрать карьеру вместо меня. Только попробуй ещё раз оставить одного! Наваливается, седлает бёдра, тяжело дышит прямо в лицо. А потом, не дожидаясь слов, сам рвёт губы в поцелуе, грубом, торопливом, полном злости, тоски и жалости. — Я не спал ни с кем, — сквозь поцелуй шепчет Тэхён. — Ни с кем. Однолюб. Считай, костьми лёг — всё ждал, что ты вернёшься. Кстати... Давай, Чонгук. Признайся. Я у тебя был первым и единственным до сегодняшнего дня? Чонгук смотрит с прищуром, скривившись. — Какой ты шумный и противный... Но всё равно тянется за очередным поцелуем, и этот уже не про ссору. Этот — про возвращение. Так сколько же стоит терпение Чонгука? Оно никогда не было бесплатным: оплачивалось ночами в одиночестве, бесконечными мыслями «а вдруг вспомнит?», горькими завтраками за двоих, где еда остывала с правой стороны стола. Копил терпение не днями, а годами, по крупицам, пряча за хмурым лбом, за шутками и за своим молчаливым согласием, что стоило ему самоуважения. Страхов. Слёз в ванной, о которых никто не знал.  Столько стоило, что в какой-то момент сам Чонгук перестал понимать — это любовь или просто привычка страдать? Терпел, так как слишком сильно верил. Так стоило ли оно того? Терпение Чонгука стоило всего. Абсолютно всего, что было у них после.