Не для чужих глаз

Святочный бал закончился слишком рано. Или, может, просто закончилась сказка, которую она сама себе придумала. Волшебство рассыпалось мелкой пылью между каменными плитами коридоров и осталось только то, что всегда было под ним — тишина, обидчивый холод и неловкое одиночество. Гермиона сидела на ступеньках между этажами — там, где не проходили преподаватели и не шныряли первокурсники. Она обняла себя за плечи, пряча дрожь не столько от холода, сколько от боли. Юбка её платья потеряла блеск, как только слёзы коснулись ткани. В волосах — забытая заколка, которая с утра казалась ей волшебной. Сейчас она только давила на висок. Виктор был добр. Настоящий джентльмен. Но ведь он гость — чужой, хоть и старался быть своим. И всё бы ничего… если бы не Рон. Он подошёл к Виктору прямо посреди зала, не глядя на Гермиону, с лицом, полным обиды и… чего-то невыносимо детского. — Не води её так часто туда-сюда, понял? — сказал тихо, но достаточно, чтобы Гермиона услышала. — И не трогай ее лишний раз. Виктор ответил что-то вежливое. Даже улыбнулся. А Гермиона тогда уже не слышала слов — только гул крови в ушах. Она не могла поверить, что всё её старание, все силы и время, чтобы выглядеть потрясающе — не ради кого-то, а просто ради себя — так обесценят, превратят во что-то смешное, «дружеское» и глупое в одном коротком замечании. Не ревность. Ведь Рон не ревновал. Не защита. Просто… привычка считать её «своей». Если бы кто-то из этих оболтусов захотел ее пригласить, то так бы и поступил. Но испортить такой вечер?… Она ссорилась с Роном. Потом — с Гарри. Они не поняли. Или не захотели. И вот она здесь — в платье, с размазанной тушью и пустыми руками. Глаза жгло, и всё внутри словно проваливалось в бездну. Она свернула в глухой коридор за западной башней, села на широкую каменную ступень и, уткнувшись лицом в ладони, разрыдалась так, как плачут только ночью, когда все думают, что ты счастлива. Гермиона даже не подняла головы, когда услышала приближающиеся шаги. Смех — ленивый, притворно весёлый. Кто-то из них пнул колонну, кто-то хрустнул яблоком. — Ну конечно, — протянула Паркинсон с язвой. — Драма. Как по расписанию. Занавес! Грейнджер в главной роли. — Кудрявая трагедия — добавила Дафна. — Хватит, — тихо бросил Тео, не останавливаясь. — Ведете себя, как идиотки. — Что? — вскинулась Пенси. — Мы разве сказали неправду? — Оставь её, Пенси. Она хотя бы попыталась выглядеть как девочка. — небрежно кинул Нотт, подзывая всех идти дальше. Блейз усмехнулся, глядя на Гермиону, будто на экспонат: — Жалко, конечно. Почти. А платье было красивое. Они больше ничего ей не говорили. Просто пошли мимо, смеясь над Гермионой. Только Драко, замыкавший их пятёрку, на секунду задержал взгляд на ней. Глаза серые —  цвета тумана, игривые и в то же время такие усталые.. Он не сказал ничего — только бросил короткий взгляд вниз, где в тени лестницы свернулась она. Он хотел остановиться. Сказать что-то язвительное, как обычно. Но прошёл мимо. А она осталась. Её пальцы сжимали ткань юбки — пропитанную слезами, а туфли валялись где-то около. Прошло, может, минут двадцать. Замок был уже почти пуст, бал закончился, а значит все спят. Она собиралась встать, когда снова послышались шаги. — Ты всё ещё тут? Грейнджер, тебе удобно здесь драму разыгрывать? Или ты ждёшь, чтобы Виктор с белым платочком вернулся? — в голосе Драко — ленивое превосходство, знакомое и ядовитое. Он облокотился на перила, глядя сверху вниз. — Не знал, что ты так тонко чувствуешь. Наверное, на балу слишком много думала, а не танцевала. — Уходи, Малфой, — даже не посмотрев на него, бросила она. Он не ушёл. Прислонился к колонне. Скользнул взглядом по её плечам, по заплаканному лицу, по запутавшимся волосам, спадающим с заколки. — Крам не принц, если ты вдруг думала. Просто тупой болгар с длинными руками и ногами и с лицом, как квоффл. А Уизли… — он усмехнулся, — Он тоже тупой, что с него взять? — Драко вскинул руки в жесте непонимания и снова издал смешок, смеясь над родственничком. Гермиона резко обернулась, и в её глазах вспыхнул огонь — они были красными, полными горечи и ледяной ярости. — Посмеялся? — её голос дрогнул, но не от жалости, а от сдерживаемого гнева — Утешил наконец своё самолюбие? Не строй из себя кого-то, кого могут волновать чужие чувства! — Я и не строю, — быстро ответил он, уже отступая. — Просто… не думал, что ты сломаешься. Ты же.. типо Грейнджер. Книги, правила, победа. А теперь — мокрые ресницы. Миленько. — Проваливай, Малфой. Просто уходи! Драко пожал плечами. — Может, я хотел убедиться, что ты не спрыгнешь с башни? Твой вид — тот еще повод пожалеть, что я в принципе… — Уйди. Он стоял ещё мгновение. Потом, не говоря больше ни слова, пошел прочь. Почти бегом, будто испугался собственных слов. Или её слёз. В ту ночь, когда Гермиона уже почти успокоилась и начала засыпать, в окно её спальни тихо постучала птица. Белый филин. Не Букля. И не школьный. Какой-то чужой. Он протянул ногу, и на ней — короткая записка. Без подписи. Чужим, но чётким почерком. «Не плачь из-за них. Ты всё равно была самой красивой. P.S. И Крам тебе тоже не подходит.» Она перечитала это раз пять. Улыбнулась сквозь остатки слёз. Гермиона долго смотрела на короткие строки, потом прижала их к груди. И вдруг подумала — а ведь у Малфоя действительно красивый почерк.