Ничего не происходит

      Ничего не происходит.       Незыблемая уверенность в этой простой истине так сильна, что кажется, будто на неё можно опереться, как на трость после тяжёлой прогулки. Настолько она крепкая, и настолько легче стало на сердце, наконец принявшем её. Теперь в нём не осталось места для страха или изматывающего чувства беспомощности — только покой, путь к которому оказался извилистым и трудным       Быть матерью означает всегда быть начеку. Внимательно вглядываться в лица своих детей, почти инстинктивно подмечать слишком резко опущенные глаза, поникшую голову, лёгкую складку меж бровей, надутые губы — любые признаки того, что они могут быть расстроены, напуганы, растеряны или же просто хитрят. Лишь бы не упустить момент, когда они нуждаются в помощи, не проморгать его, отмахнувшись от их несчастья, как от очередной глупости. Какой матерью она бы была, если бы не обратила внимания на едва заметные странности в их поведении и не убедилась бы, что её дети в порядке?       Сложно назвать точный момент, когда именно нечёткое подозрение пустило корни в её сердце. Просто она всё чаще стала замечать, как привычная атмосфера в доме перестала казаться ей такой уж привычной и нормальной. Словно в огромной кастрюле бульона растворили щепотку чего-то совершенно неуместного, почти не различимого, и всё же того, чего в нём быть не должно. В груди нарастал дрожащий звон необъяснимой тревоги, появившийся, казалось бы, из ниоткуда. Чаще она его не замечала или пыталась не замечать, но всё яснее проступало осознание, что он не покидает её больше ни на секунду. Во время самых обычных походов по магазинам, отдыха на природе или семейных просмотров вечерних телепередач непременно наступал момент, когда она остро ощущала, что что-то не так, словно на неё выливали ведро холодной воды. Так неожиданно, и так непонятно, откуда оно могло взяться.       Всё чаще она стала замечать, как необъяснимо долго друг на друге стали задерживаться взгляды её сыновей. Снова и снова она ловила то одного, то второго за тем, как они нескромно смотрят друг на друга, и как всё сильнее искажается и сгущается томная атмосфера между ними, пока они молча смотрят друг другу в глаза, не обращая внимания больше ни на что вокруг. В такие моменты они словно отделялись, огораживаясь от мира непроницаемым пузырём, в котором могли поместиться только они вдвоём. Это ей очень не нравилось. Противное чувство скручивалось в ней скользкими узлами, а тревога звенела в голове громче, чем вскипевший чайник. Это чувство было жутким, удушающим, и потребность избавиться от него становилась нестерпимой. Она окликала их в попытке разбить слишком осязаемое напряжение между ними, а заодно отвлечь и себя, очередным вопросом про самочувствие, школу — хоть что-нибудь, лишь бы разогнать морок, так внезапно напавший на неё. И это работало. Они оборачивались к ней с чистыми ясными лицами, её самые обычные мальчики, такие же, как и всегда. Как будто и не было никаких странных огней в глубине их глаз. Просто обман зрения, разыгравшееся воображение бдительной матери, уставшей на работе и изъеденной беспричинной тревогой.       Потому что, конечно, она слышала и знала много историй о том, что происходит порой в казалось бы благополучных семьях за закрытыми дверьми. И о самых жутких случаях, которые подробно освещали в новостях, и о не таких громких, но не менее грязных, о чём потом годами не устают шушукаться соседи. Невольная мысль: «А что бы я сделала на месте тех матерей?» — всегда проскальзывала в голове, но неизменно оказывалась раздавлена в то же мгновение. Она бы не допустила. Она бы заметила сразу. Она бы оградила своих детей от любой опасности, которая им грозила. И, конечно, сами они ни на что страшное были не способны. Это же её мальчики, её замечательные дети, она знала, что они никогда бы не совершили ничего плохого. И всё же постоянный страх за них утихал, но никогда не исчезал бесследно, дрейфуя где-то очень глубоко, всегда готовый немедленно вспыхнуть при любой возможности.       Это просто паранойя — побочное явление чрезмерной осведомлённости обо всём, что может пойти не так: какие опасности поджидают детей, сколько в год их пропадает и больше никогда не возвращается назад и на какие ужасы порой способны люди. Это то, с чем каждый родитель учится жить и что учится заглушать, в то время как порой даже самая незначительная мелочь может всколыхнуть спящую дрожь и окрасить всё, что угодно, страшными оттенками в чересчур восприимчивых глазах.       И всё же ползучая, скользкая тошнота не давала ей покоя. Порой они так странно и много друг другу улыбались. Совсем не так, как ей или мужу, или бабушке, или соседям, что всегда были к ним добры и снисходительны. Эта разница была слишком заметной и резкой, словно она переключила канал и обнаружила там фильм всё с теми же актёрами, но играющих уже другие роли. Сразу менялся жанр, антураж, в репликах переворачивался смысл, и всё становилось совсем не таким, каким казалось изначально. Только что всё было в порядке, а потом Шигео, который вёл себя совершенно нормально, вдруг краснел, опускал взгляд и прятал застенчивую улыбку, расцвётшую лишь от одного странно-нежного поддразнивания Рицу. Снова всё стало так душно и неправильно, что тело ощущалось застывшим и пустым, еда неаппетитной, голоса слишком резкими и неуместными.       Что это? Что с ними происходит? Что она должна делать?       Вопросы в голове вызывали парализующий страх, но больше всего пугал риск узнать ответы на них. Это так неправильно. Она мать, её ничто не могло остановить, если дело касалось её детей, она отдала бы жизнь за каждого из них даже не задумываясь, так почему она замирала в нерешительности? Она бы бросилась за них на любую опасность, но…       Но ведь они же были в безопасности? Сидели рядышком перед ней, сытые, довольные, счастливые, как-то даже слишком. Но ведь совсем немного, совсем чуть-чуть, да и разве должна быть для этого какая-то особая причина? Так что всё должно быть в порядке? Они же не напуганы. Так почему такой напуганной чувствовала себя она?       Потому что они сидели слишком близко друг к другу. Постоянно соприкасались, слишком много. Слишком тесно. И это только при ней.       Один раз, спускаясь по лестнице, она успела заметить, как Шигео оказался зажат меж рук Рицу у стола, и их лица были так близко друг к другу, что места там не оставалось даже для выдоха. Это застигнутое мгновение было таким коротким, что она могла пропустить его, просто моргнув. Оно и вовсе ей могло привидеться. Страшная тошнота вновь проснулась, зашевелилась и сдавила горло. Рицу резко оттолкнулся от стола, и она тоже чуть отступила, оставив после себя только неприятный скользкий след.       — Нет, они выглядят нормально, — громко сказал он, отступая на шаг назад.       — А. Эм, ладно. Спасибо, — сбивчиво ответил Шигео, бросив в её сторону быстрый взгляд.       Это могло быть что угодно. Казалось, они просто были заняты чем-то обычным, нормальным, и не было на самом деле ничего, во что необходимо было вмешаться. Только её смутная паранойя, заставляющая её додумывать то, чего нет. Игра света на скулах Рицу, только показавшихся ей покрасневшими, и обычная неловкость Шигео, никак не связанная с тем, что она могла что-то прервать.       И дом их был достаточно тесным. Не было ничего удивительного в том, что они постоянно были рядом, сидели вместе, сбивались в кучку, потому что они были дружны и всегда всем делились друг с другом. Она должна была радоваться, а не чувствовать себя неправильно каждый раз, когда видела это.       — Скажи, ты никогда не замечал ничего странного за нашими мальчиками? — всё же решилась спросить она однажды.       — Странного? Что ты имеешь в виду?       — Не думаешь, что они слишком близки?       Признать это вслух, облечь это противное чувство в вопрос и этим придать ему форму, оказалось очень непросто. Оно душило её и вместе с тем пугало, и признать его существование было отчаянным шагом в тёмную неизвестность. Сердце заколотилось в ожидании ответа мужа. Если он признает существование чего-то, чью тень она постоянно замечала над их домом, если она будет в этом не одна, ей могло бы хватить решимости, собранной в кулак, чтобы попробовать противостоять этому.       Но он, недолго думая, просто улыбнулся ей обезоруживающе и ласково, как улыбался всегда, когда считал, что она снова зациклилась на вещах, которые сам он считал неважными, и ответил:       — Так это же отлично! Они хорошо ладят, разве это не мечта родителей?       — Да, ты прав, — с облегчением, сила которого её ошеломила, согласилась она.       Оно было так сильно, что мгновенно смыло с неё липкое ощущение тревоги, казалось бы, намертво налипшей на коже. Так прекрасно и так легко было снова принять, что это всё были её чересчур разыгравшиеся нервы, не более. Слишком много новостей, неприятных фильмов и противных сплетен. С её мальчиками всё было в порядке. Как она вообще могла подумать, что с ними что-то не так?       Что её серьёзный, умный Рицу, её гордость, может таить в себе острые кислые шипы, которые бередили в ней смутное чувство опасности? Или что её милый, скромный Шигео, о котором всегда волнуется её неспокойное сердце, способен отринуть нравственность и свою семью ради сиюминутного заблуждения? Конечно, нет. У неё чудесные дети, она не должна в них сомневаться.       Мерзкие, аморальные, преступные вещи порой творятся в других семьях. У родителей, которые недостаточно внимательны к своим детям, у родителей, которым всё равно на то, что творится с ними, у родителей, которые недостаточно любят их. Она не такая. А значит, у них всё в порядке.       Она повторяла себе это, когда не могла уснуть, а нервы были натянуты, как готовые оборваться струны. В ночной тишине, сквозь мерный храп мужа, ей порой казалось, что она слышит что-то ещё. Иногда это были тихие щелчки дверей, осторожные шаги, за которыми она тщетно надеялась услышать шум воды в туалете. Странные глухие стуки. Короткие, еле различимые звуки голосов, к которым она, зажмурившись, не желала прислушиваться.       В такие ночи склизкие, тошнотворные щупальца заполняли её изнутри полностью, до самых краёв, как бочку, доверху заполненную живыми угрями. Ей казалось, что её может вырвать от силы этого омерзительного чувства. Но она вслушивалась в звуки за окном, в дыхание мужа, в свой внутренний голос и его непрекращающуюся мантру, и внутреннее чудовище отступало. Она слишком накручивала себя. Конечно, они ходят в туалет, и нет ничего такого уж страшного в том, что порой они забывают за собой смыть. Такое случается. Конечно, они иногда шумно возятся в своих комнатах. Они подростки, им нужно время для себя в своих спальнях без мамы, бдящей под дверью. Конечно, они шумят по одиночке. Иначе и быть не может.       Сложно справляться с постоянной паранойей, подпитываемой собственными нелепыми домыслами. Она стала более нервной. А Рицу всегда был внимательным мальчиком, тем больше, чем старше он становился. Не раз она замечала, как он беспокойно поглядывал в её сторону. Это будило в ней кислое чувство вины, и оно разъедало сомнения в нём эффективнее логических доводов. Разве он заслуживал этого? Разве он хоть раз давал им повод сомневаться в его благоразумности?       Он стал уже почти взрослым, заметила она. Такой высокий, с пытливым взглядом, давно уже не похожий на ребёнка, который плакал на её руках, потому что брат сломал его игрушку. Шигео шёл за мужем смотреть удочки, и в них обоих была заметна мягкость, даже рыхлость, смазывающая их возраст в определённый градиент. Рицу же стоял рядом ней, точёный и длинный. И всё же ещё ребёнок, которого она будет видеть в нём всегда.       — Рицу, у вас с Шигео всё хорошо?       Она никогда не простила бы себе, если бы кто-то из них был не в порядке. Что бы ни происходило, как бы её не отвращали мысли, терзавшие её в темноте, несформированные ответы на страшные вопросы, которые она не хотела видеть, облекать в слова и признавать даже возможность их существования так рядом с ней и её детьми, страх, что они могут нуждаться в её помощи, а она это пропустит, был сильнее.       — Почему ты спрашиваешь? — не сумев как следует скрыть напуганную резкость в своём голосе, спросил Рицу.       — Вы всё меньше делитесь проблемами с нами, и всё сильнее отдаляетесь. Вы даже о школе рассказываете всё меньше, и мне всё больше кажется, что я что-то упускаю.       Рицу впился в неё острым взглядом, который она видела на его лице впервые, и то чувство снова закопошилось во внутренностях. Шигео, пойманный ею прошлым вечером, тоже показался ей немного нервным, Рицу же ощетинился мгновенно. Настороженность проявлялась по-разному в них обоих, и всё же — кроме неё — ничего. Ни намёка на скрытую боль, ни откровенного страха, только подозрительность. К ней, но не друг к другу.       Стало чуть легче, когда его плечи наконец опустились, а лицо разгладилось.       — У нас всё хорошо, вам не нужно волноваться.       — Мы всегда будем о вас волноваться, глупый.       Рицу закатил глаза, и привычность этой картины окончательно разогнала её сомнения.       — Ну а не надо. У меня экзамены ещё не скоро, а брат занят подготовкой к спортивному фестивалю. Ну, то есть он тоже учится и готовится, ты не подумай, но это разумный перерыв. Он очень серьёзно настроен на этот год, аж светится весь. Ты разве не заметила?       — Заметила, — с непроизвольной улыбкой ответила она, а очередная волна облегчения смыла всю мерзость с её костей.       Её дети и правда были весёлыми, краснощёкими и довольными дома. О чём ей было беспокоиться? Все страхи, томящиеся в тенях её души в последнее время показались ей вдруг такими чрезмерными и надуманными.       — Мы ведь уже взрослые, мам, — вдруг сказал Рицу, искоса глядя на неё, — Мы и сами можем позаботиться о себе. И друг о друге.       — Да, это правильно, — согласилась она. — Не бросайте друг друга, мы же семья.       — Не будем.       Когда муж и Шигео, такие же воодушевлённые, вернулись к ним, камня на её сердце словно никогда и не было. Она решила отбросить его далеко-далеко и больше не оборачиваться назад, чтобы не позволить ему вернуться обратно. У них хорошая приличная семья, где все они счастливы и доверяют друг другу. Не нужно постоянно искать подвох там, где его и быть не может. Вместо того чтобы терзать себя и своих детей гадкими подозрениями, она останется на их стороне. Потому что она хорошая мать, а они — самые прекрасные дети.       В зеркале заднего вида случайно мелькнули переплетённые на заднем сидении руки. Она подняла его выше.       Ничего не происходит.