То, о чем молчат

I. Прятки

В доме больше негде прятаться. Мама знает все тайные места. Раньше, когда он был совсем маленький, он прятался в корзине для белья — если она была не очень полной. А если была, он вываливал все в стиралку. И тогда мама долго ходила по комнатам и звала его по имени, а он сидел внутри, кусал кулак и тихо смеялся. Но теперь он туда не влезает. Теперь мама находит его всегда. Даже когда он прячется очень-очень хорошо. Она как будто начала играть по-настоящему. Раньше еле находила его за шторами, хотя ноги у него тогда вообще-то торчали наружу. А сегодня — вот тебе и на — нашла его за швабрами в кладовке. Он же даже пылесос заранее оттуда вытащил и втиснулся на его место. Как она вообще догадалась? Хотя… может, дело не в ней. А в нем. — Ты его теперь тоже слышишь? — тихо спрашивает он, пока мама стряхивает с его штанов пыль. — Что слышу? — Мое сердце. Как оно стучит. Я вот твое слышу. Он сразу опускает глаза. Мама не любит, когда он такое говорит. Она сразу становится грустной. Поэтому он и не говорит. Почти никогда. Но это правда. Мама не прячется, потому что смысла нет — он бы ее все равно нашел. И не только потому, что она большая и под кровать не влезет. А потому что он ее слышит. Всегда. Стук ее сердца — иногда тихий, как музыка из колонки, когда громкость на единичке. А иногда сильный, как река под землей. Ночью, когда он не может уснуть, он лежит и слушает — через стену. И это как колыбельная. Раньше он часто просыпался и шел к ней, забирался под одеяло, и там засыпал — потому что их сердца начинали стучать в одинаковом ритме. Но мама потом сказала, что взрослые мальчики спят одни, и он перестал. — Не так, как ты, — говорит она тихо. — Но я чувствую. Я знаю, когда ты рад. Когда грустишь. И когда тебе страшно. — Мне никогда не страшно, — бурчит он и хмурится. Мама улыбается. Даже смеется. Но зря. Он ведь говорит правду. Ему не страшно. Раньше — да, было. Он думал, что в шкафу и под кроватью сидят монстры, с клыками, с горящими глазами, и ждут, когда он уснет, чтобы его съесть. Но он вырос. И теперь знает, что монстров нет. Как и Санта Клауса. Мама этого не говорила, но он уже догадался. Так что бояться нечего. Разве что… разве что папу. Наверное, его надо бояться. Раз мама боится. Хотя она думает, что он этого не замечает. Но он все замечает. Он даже спросил ее об этом однажды. В тот день, когда папа сбросил его с крыши. Мама тогда стояла на кухне и резала морковку для рагу. Радио было выключено. Он уже был не маленький. И заслуживал знать. А папу он, честно говоря, не боялся. Но и не любил. Папа все время говорил какую-то чепуху. Что они — боги. Но мама всегда говорила, что бог один. И вряд ли она имела в виду папу. Да и вообще — папа считал, что Райан должен летать и подкидывать мяч до самого неба. А он не мог. Сколько бы ни пробовал. А когда он говорил об этом папе, у того глаза становились какие-то колючие. Как будто из них вот-вот посыпятся иголки. И становилось как-то не по себе. — Ты его боишься? — спросил тогда Райан. Мама замерла с ножом над доской. Потом медленно повернулась. Как будто только что поняла, что он тут. — Что? Нет. Я его не боюсь. Райан сунул руку в карман и вытащил белый камешек. Он заранее взял его из комнаты. — Тогда скажи это еще раз. Держа Камень Истины. Потому что если ты держишь Камень Истины — врать нельзя. Это правило. А мама не может бояться. Потому что мама — храбрая. Самая храбрая на свете. Она однажды поймала настоящего голубя руками, прямо в комнате, и вынесла на улицу, хотя он махал крыльями и вырывался. А потом отпустила. И он улетел. Вот такая мама. Поэтому странно, что каждый раз, когда снаружи грохает этот его звук — вжих-бум — у мамы сердце начинает колотиться, как стиралка на отжиме. И пахнет она по-другому. Металлическим. Почти как он сам, когда боялся. Когда еще верил, что в шкафу кто-то сидит с зубами как ножи. Но мама даже не посмотрела на камешек. Только убрала волосы с лица и сказала: — Ты примеры по математике доделал? Мамочка устала. День был трудный. Как будто сейчас вообще важно, сделал он примеры или нет. Как будто это ее сегодня с крыши столкнули. Райан ничего не ответил. Просто забрал камешек обратно и сжал его в кулаке. — Я его ненавижу, — прошептал он. И сразу застыл. Он сказал слово на «н». А значит — минус один четвертак. Придется отдать его в банку со штрафами. А этот четвертак был очень нужен. Он копил на ЛЕГО-набор «Побег Тирекса» уже сто лет. Но мама ничего не заметила. Только резала морковку. Чоп-чоп-чоп. Он развернулся и пошел делать примеры. Ночью мама сама пришла в его кровать. Легла рядом и обняла одной рукой. Он хотел сказать, что вообще-то взрослые девочки тоже должны спать в своей кровати — но не стал. Притворился, что спит. А потом почувствовал, как капля упала ему на шею. Стало щекотно… и странно. Почти страшно. Он никогда не видел, чтобы мама плакала. И от этого внутри все сжалось. Как будто в животе появилась дырка. Круглая такая, размером с бейсбольный мяч. Он зажмурился и попросил Бога — того самого, в которого верит мама, — чтобы папа больше не приходил. Потому что Богу, наверное, тоже не нравится, когда кто-то ходит по земле и притворяется им. Взамен пообещал, что будет помогать маме со столом. И уберет игрушки. И не будет спорить. И Бог, кажется, согласился. Потому что на следующий день папа не появился. Тогда Райан снова пообещал. Сказал, что даже прочитает главу по истории и ответит на вопросы. Если папа вдруг забудет про них. И это снова сработало. Постепенно он перестал про него думать. И перестал давать обещания. До сегодняшнего дня. В новом раунде пряток он залез под кровать — и нашел там телефон. Думал, что потерял его сто лет назад. Наверное, просто заснул с ним в руках, играя в Monument Valley, и он упал в щель. Райан нажал на боковую кнопку. Экран вспыхнул. Одно голосовое сообщение. От папы. Оставлено два дня назад. Когда мама его находит, он говорит, что больше не хочет играть. Лучше сделать уроки. Она кивает и уходит, прикрыв за собой дверь. Райан ждет, пока ее шаги затихают, и включает сообщение. — Эй, дружок. Гм… надеюсь, у тебя все хорошо. Позвони мне, ладно? Он прикусывает губу. Голос вроде бы веселый, но как будто у него зуб болит. И он делает вид, что все в порядке. Папа говорит: «позвони мне». Но ведь он не обязан, правда? Ему вообще не хочется. Он папу больше не ненавидит — но все равно. Папа поступил плохо. Сбросил его с крыши, хотя он просил не надо. Схватил маму за руку. И вообще — папа всегда говорит «позвони мне». А Райан никогда не обещал, что позвонит. Так что это не грубо. Наверное, это просто такая взрослая фраза. Типа «до свидания». Да и что он ему скажет? Он уже пробовал. Рассказывал про «Хроники Нарнии». Про ЛЕГО. Папа не слушал. Ему, наверное, было бы интересно, если бы Райан сказал, что летает или гнет вилки силой мысли. Но он ничего такого не делает. Так что сказать ему нечего. А люди звонят только когда есть что сказать. Он кладет телефон в ящик стола и закрывает его там. Медленно, обеими руками. Как будто боится, что из него кто-то выберется.

II. Экскурсия

Райан очень зол. На маму. Очень-очень зол. И теперь понятно, почему она тогда не захотела держать Камень Истины. Все с ней ясно. Она — лгунья. Она врала ему про все на свете: про мир, про людей, про то, почему они никогда никуда не ходят. Даже дома вокруг — фальшивка. Соседи фальшивые. Стена — тоже. Все не по-настоящему. Мама говорила, что за стеной опасно. Что там живут злые люди, которые хотят им навредить. Но это неправда. За стеной шумно, да. Там все странно пахнет и никто не говорит шепотом. Но мир снаружи — потрясающий. Настоящий. И там есть дети. Настоящие дети, такие же, как он. Они выбегают из огромных кирпичных зданий — веселые, шумные, в одинаковых синих пиджаках и белых рубашках. Папа сказал, это школы. Места, где дети учатся, играют и целый день проводят вместе. А Райана учила мама. И он думал, что так и должно быть. А оказывается — нет. Не должно. Это неправда. Это нечестно. Те дети выглядели так, будто все они лучшие друзья. Наверняка они звонят друг другу каждый вечер и болтают о важных вещах — например, кто их любимый Певенси или победит ли Аслан огромного дракона с ледяными крыльями. И когда они приземлились на улице, никто не пытался их схватить или прогнать. Все только улыбались, махали и снимали на телефоны. Одна тетя даже закричала: «Мы вас любим!» — и Райан не понял, кому именно это было: Папе? Штормфронт? Или ему? Или сразу всем? Но от этого стало тепло. И очень обидно, что мама говорила, будто все снаружи опасно. Почему она так сказала? Почему заставила его думать, что за стену ходить нельзя? Потом они полетели в город. Настоящий город. Он был просто огромным — здания там были выше деревьев, выше башен, выше всего, что он когда-либо видел. И стеклянные. И сияющие, как космические корабли, а по форме — как гигантские коробки от хлопьев. Машины гудели, как пчелы, только в сто раз громче, и пахло жареным луком, сладкой ватой, бензином и чем-то тухлым — всем сразу, как будто кто-то вылил целую корзину запахов на улицу. Они съели хот-доги. Райан сначала подумал, что они сделаны из собак — иначе почему они так называются? Но папа рассмеялся и сказал, что нет, конечно. А Штормфронт тоже засмеялась, хотя он не шутил. В хот-доге было слишком много кетчупа — он даже попал на его кофту. Потом они полетели к самой высокой башне — она была круглая и длинная, как толстенная трубочка от коктейля. Там он встретил Эшли. Эшли была хорошая. Странная, но хорошая. Она говорила быстро-быстро и тянула себя за волосы, будто в голове у нее мотор, и она сама его заводит. Райану это напомнило мультик «Рататуй», где крыса дергала повара за волосы и управляла им, как куклой. Только Эшли управляла собой сама. Хотя кто знает. Вдруг в ней тоже живет крыса, только невидимая? Эшли показала ему мюзикл «Кошки». Райан любит кошек. Но эти кошки были странные. Не настоящие. Люди в гриме и мехе, поющие о чем-то грустном. Ему стало жалко этих кошек, хотя они вроде как и не были кошками. Песни были норм. Некоторые. Потом пришла еда. МНОГО еды. Столько, сколько они с мамой едят за неделю. Все в коробках — картошка, наггетсы, какие-то хрустящие штуки. И к каждой — соусы: красный, белый, желтый, оранжевый. Райан попробовал желтый в черную крапинку — «медовая горчица». Вкус как у освежителя воздуха из туалета. Картошка — окей, но слишком соленая. Наггетсы — сладкие, как будто их макнули в сироп. Вся еда была громкой. Прямо как город. Кричащая, яркая, странная. Мамин суп, мамина запеканка, мамины блинчики — вот это еда. Тихая. Понятная. А он ведь вообще-то даже не был голоден. Все думал о маме. Как она там, одна в пустом доме. Наверное, ходит по комнатам туда-сюда, поглядывает в окно, проверяет телефон. Может, сварила что-нибудь вкусное на обед, поставила в холодильник, вдруг он вернется. А он не вернулся. И она, наверное, теперь с ума сходит от тревоги. Они ведь никогда не были врозь так долго. И от этой мысли Райану становится тяжело, будто ребра у него набиты камнями. Будто внутри все хочет вернуться назад — не просто домой, а в то время, когда он еще ничего не знал. Ни про детей за стеной, ни про школы, ни про то, как огромен и странен мир. Ни про то, что даже самые родные могут скрывать от тебя что-то важное. Он все-таки спросит папу еще раз — можно ли позвонить маме. Он уже спрашивал, но тогда папа отмахнулся, а Штормфронт захотела полететь на Планету Воут, и все про это забыли. Но это было еще до того, как они с папой стали немного ладить. Теперь все по-другому. Может, теперь он разрешит. Особенно пока Штормфронт не вернулась. Сейчас они вдвоем в домике в лесу, смотрят телевизор. Надо только выбрать подходящий момент — пока ее нет. Потому что она точно скажет «нет». Она маму не любит. Почему — непонятно. Да и вообще Штормфронт все врет. Постоянно. Вот, например, тогда. Она сказала, что какие-то плохие люди хотят всех их уничтожить — из-за цвета кожи. Что идет настоящая война. Райану стало страшно. Он сразу подумал о маме — она же одна, дома! А вдруг кто-нибудь плохой придет за ней? Но потом, когда Штормфронт улетела, он спросил у папы. А папа сказал, что это неправда. Что Штормфронт «просто драматизирует». И что Райану вообще не надо об этом думать. Ему лучше сосредоточиться на самом важном — научиться использовать свои силы. А Райан-то очень хочет. Это же не какая-нибудь скучная математика, которой его все время пичкают. Летать — это по-настоящему важно. Было бы круто самому подниматься в небо, без чьей-то помощи. Тогда папе больше не пришлось бы таскать его на руках, как маленького. Потому что он вообще-то уже большой. И тогда он сам бы решал, куда лететь. А не в эти скучные места вроде стеклянной башни-трубочки. Туда он точно больше не хочет. Лучше бы — в одно из тех волшебных мест, что мама прячет на фотографиях в ящике тумбочки. Он вообще-то не должен был их видеть. Но он видел. Он в их доме все знает. На фото — слоны. Пальмы. Желтые пирамиды посреди пустыни. Цветные домики, как книжки-раскладушки. Если он научится включать в себе эту силу, он сможет взять маму за руку и полететь с ней туда. Только они вдвоем. Это было бы лучше всего на свете. Он раньше не верил, что сможет. Ни летать, ни поднимать тяжелое, ни стрелять из глаз. Но папа сказал — надо начинать с малого. И это правда. Ведь когда-то Райан не умел кататься на велосипеде с двумя колесами — а теперь умеет. Значит, в нем точно есть эта кнопка. Он это знает. Только надо понять, как на нее нажать. Он почти нащупал ее тогда, после крыши. Когда он разозлился на папу сильнее, чем когда-либо. Глаза стали горячие и щекотные, все вокруг покраснело, в ушах зашумело, а в груди — как будто завелся шторм. Как будто внутри него свернулся клубок электричества и ждал, когда Райан его выпустит. Но он не знал, как. И не выпустил. Было больно. Как когда хочешь чихнуть, но не можешь. Но кнопка была. Он ее почувствовал. Так что, наверное, хорошо, что папа хочет его учить. Мама бы не смогла. Даже если бы захотела — у нее нет суперсил. Поэтому она не слышит его сердце. А папа слышит. Он сам сказал. И папа говорит, плохо все делать одному. Ему никто не помогал. Ему было тяжело. Значит, он знает, о чем говорит. Так что если папа все-таки отнесет его обратно к маме — как пообещал — может, ничего страшного, если он будет приходить иногда. Навещать. Может, они даже смогут подружиться. У Райана ведь совсем нет друзей, кроме мамы. А у папы — только Штормфронт. И то — вряд ли настоящая. Райан скажет маме, что папа не страшный. Что не надо его бояться. Он ведь даже плачет иногда. Сам сказал. Ну или раньше плакал — когда был маленький, как Райан, и болел. Он не сказал, что болел, но Райан сам понял. Папа сказал, что его растили доктора. А кого еще растят доктора, кроме больных? Наверное, он был очень-очень болен. Райан не любит докторов. Они меряют, делают тесты, задают странные вопросы. Хорошо, что мама всегда рядом и держит его за руку. Без этого он бы точно заплакал. А папу, наверное, никто не держал. Вот почему он такой. Вот почему у него голос звучит будто он тут самый главный, а глаза — как будто он вот-вот расплачется. Это все объясняет.

III. Тихий дом

Тетя Грейс подарила ему «Побег Тирекса». И это был даже не день рождения. Он всего один раз упомянул этот набор — мимоходом, когда они говорили про динозавров. А на следующий день коробка в голубой обертке уже лежала на его кровати. Тетя Грейс сказала, что это за то, что он в последнее время хорошо себя вел. Хотя это неправда. Вчера, например, он сказал, что брюссельская капуста похожа на зеленые какашки — и она даже не рассердилась, просто сказала, что можно не есть. Постель он теперь почти не заправляет — сначала пытался, как мама учила, а потом понял, что тетя все равно все переделывает, и перестал. Теперь даже специально оставляет простыню свисать. И еще он сделал кучу ошибок в домашке — не специально, просто клевал носом, почти не спал ночью. Опять были кошмары. Так что подарок он не заслужил. Когда мама была рядом, он копил на этот набор, но не успел накопить. А теперь тетя не дает карманных. Поэтому он сорвал упаковку, но коробку не открыл. Поставил на полку рядом с Нарнией. Может, откроет на день рождения. Хотя… он уже не уверен, что хочет. Наверное, он вырос. Из LEGO. И из Нарнии. Книги теперь раздражают. Каждый раз, когда все совсем плохо, появляется Аслан — блестящий, большой, правильный — и всех спасает. А детям все прощается. Даже Эдмунду. Хотя он всех предал. Это нечестно. Так не бывает. Дом, где он теперь живет с тетей, тихий. Без бассейна. Без лужайки. Внутри пахнет старыми пальто. Даже в ванной. Зато кругом солдаты — значит, безопасно. У тети есть пистолеты. Он однажды подглядел, как она стреляет по мишеням за домом. Ни одного промаха. Хотя она старая. Он спросил, может ли она научить и его. Она посмотрела странно и промолчала. Он больше не спрашивал. Она вообще часто так делает. Он спрашивает одно — она отвечает другое. Как тогда, когда он спросил, есть ли у солдат дети, и можно ли с ними поиграть. А она сказала, что в холодильнике есть мороженое. Как будто это как-то связано. Тетя строгая. Очень. Злится, если он ошибается в примерах. Не разрешает рисовать на полях. Мама разрешала. И перерывы мама разрешала. И играла с ним. А тетя не играет. Наверное, забыла как. Еще она плохо готовит. Овощи разваливаются в кашу, мясо жуется по десять раз. А пахнет она как дом. И еще как пыль и восковая бумага. Когда она его обнимает — он задерживает дыхание. Не нарочно. Это не ее вина. Но есть Бутчер. Бутчер играет во все. Приносит новые игры. Пахнет кожей и чем-то едким, как перекись. Рассказывает истории про маму. Много. Иногда повторяется, но Райан не говорит — все равно интересно. Иногда кажется, что если сильно сосредоточиться, можно снова услышать, как у мамы бьется сердце. У них с Бутчером одинаковая фамилия. Это странно. Но круто. Может, когда он вырастет, он будет как Бутчер — сильный, смелый, веселый. Бутчер спас его в лесу. От папы. Это было самое храброе, что он видел. Он не сказал спасибо. Они не говорят об этом. Обидно, что Бутчер не приходит чаще. Он даже спросил у тети, может ли Бутчер пожить с ними. Он все равно живет один. Тогда не придется ездить. Тетя не ответила. Но потом он подслушал. Случайно. Просто уши сами включились. Она спросила, а он сказал — нет. Жаль. Но, может, передумает. Пока хватает звонков. И сообщений. Иногда. Он рассказал Бутчеру про кошмары. Они разные. Но везде папа. Башня. Падение. Крик. Светящиеся глаза. В одном он падает и просыпается. В другом — папа хватает его и бросает, как мяч. А в самом страшном — папа держит его за плечи, и глаза горят, и все вокруг в огне, и лицо плавится, как свеча. Бутчер сказал, что надо смотреть страху в лицо. Что однажды он вырастет и станет сильным. Таким, что папа не сможет к нему подойти. Но от этого не легче. Потому что Бутчер, наверное, говорит про суперсилы. А Райан больше их не хочет. Он надеется, что вырастет из них. Как из Нарнии. Что кнопка внутри сломается. Но она не ломается. Наоборот. С каждым днем — хуже. Глаза горят от злости. Он прячется в ванной, считает от ста до нуля. Слышит все. Видит все. Болят виски. И он почти уверен, что может летать. Просто не дает себе. Боится. Иногда, когда ветер сильный, он представляет, как тот поднимает его, как домик Дороти. Только он не Дороти. У Дороти дом улетел вместе с ней. А у него — остался внизу. Без него.

IV. Зуд

Райан больше не делает ошибок в тестах. Никогда. Теперь он все проверяет по три раза — чтобы наверняка. Правило простое: зачеркивать нельзя. Если ошибся — даже на одну цифру — вырываешь страницу и начинаешь заново. Никаких хитростей. Никаких «троек», превращенных в «восьмерки». Тройка — это тройка. Неправильно — значит неправильно. Из-за этого учеба теперь занимает у него почти весь день. К вечеру у него болит запястье, потому что он старается писать идеально — как в прописях. Ну и пусть. На улицу все равно не выйти: дождь льет вторую неделю подряд, будто кто-то наверху забыл закрыть кран. А Бутчер больше не приходит. Бутчер злится на него. Наверное, даже ненавидит. Просто раньше не говорил — из-за обещания, которое дал маме. Сначала Райан злился в ответ — очень. Но теперь… теперь он, кажется, понимает. Бутчер ведь любил маму. По-настоящему. И если бы все было наоборот — если бы это Бутчер сделал то, что сделал Райан — Райан бы, наверное, тоже не захотел его видеть. Наверное. Так что это честно. Справедливо. После тех слов Бутчера бороться больше не имело смысла. Зачем? Теперь Райан иногда швыряет мячики высоко в небо, поднимает диван одной рукой, и даже летает понемногу по дому, когда тетя Грейс не видит. Это как почесать комариный укус. Знаешь, что не стоит, но все равно чешешь. Только потом становится хуже. Иногда, когда тетя Грейс делает паузу перед тем, как ответить — просто смотрит на него молча — Райан думает: может, она тоже знает. Может, на его лице осталось что-то — как синяк, который уже не сойдет. Иногда ему хочется долго-долго смотреть ей в глаза, пока он не поймет, что она на самом деле думает. Но он всегда отводит взгляд. Боится. Вдруг она все видит. Вдруг она здесь тоже по обещанию. Чтобы следить. Чтобы он никому больше не сделал больно. Но кошмары, по крайней мере, ушли. Вместо них снятся задачи по математике и лес. Высокие деревья, в ряд, как солдаты, такие высокие, что неба не видно. И все равно иногда он просыпается с мокрыми щеками. Хотя не знает — от чего.

V. Книга правил

У папы есть три настроения. Может, их и больше, но все они сводятся к трем категориям: Хорошее, Плохое и Отвратительное. И всегда можно понять, какое именно сейчас — если присмотреться. А как понял, что за настроение, — сразу ясно, что делать дальше. Хорошее Настроение: шаги громкие, походка широкая, улыбка до ушей. Голос уверенный, звучный. Он говорит много, не останавливаясь, и почти не смотрит на тебя — так что можно просто кивать, поддакивать, повторять за ним. Он может болтать часами. Легкотня. Плохое Настроение: шаги становятся тише. Руки — в кулаки. Голос — мягче, но не добрее, а наоборот — коварный, как наждачка в бархате. Зазеваешься, подойдешь слишком близко — и вжик! — ловушка захлопнулась. Он подступает, дышит прямо в лицо, говорит сквозь зубы. Тут главное — не спорить. Никогда. Даже если он не прав. Потому что если ты начнешь злиться — он взорвется, и все закрутится, как воронка. Нужно опустить глаза, кивнуть, извиниться — но не слишком рьяно, чтобы не показалось, что врешь. А потом — выждать момент и тихо ускользнуть. Отвратительное Настроение: он почти не двигается. Сидит ровно, как швабра, лицо гладкое, как лед, перед тем как на нем пойдут трещины. Голос — глухой, будто слова застревают в горле. Сердце бьется, как барабан. Тогда не надо говорить ничего. Надо бежать. Прятаться. Ждать. Раньше Райан не знал про эти три настроения. Было тяжело. А теперь понял, как это работает, и почти не ошибается. Почти. Вот, например, когда он получил двойку по линейным уравнениям. Подготовиться не успел — папа потащил его на какой-то прием. На следующий день он уже был готов к взрыву. Сердце стучало прямо в горле. Но папа ничего не сказал. Может, репетитор забыла донести. Может, пронесло. Но это висело над ним, как буря. Вдруг узнает? Подумал бы, что Райан скрывает, а он терпеть не может, когда от него что-то утаивают. Поэтому Райан сам все рассказал — осторожно, в момент Хорошего Настроения — и пообещал, что больше такого не будет. Но папа даже не рассердился. Вообще. Хотя, если подумать, он и правда не злится из-за оценок. Зато бесится, если Райан слишком долго сидит над учебниками, или если тетради валяются повсюду, или если он просит помощи. Тогда он закатывает глаза и говорит: «Чемпион, я вообще-то за это деньги другим плачу. Почему бы тебе не спросить репетитора?» С тех пор Райан и не спрашивает. Он и сам понял — папа, наверное, не шарит в математике. Просто не признается. А еще был случай — после того митинга, где они увидели Бутчера. Папа вроде бы был в настроении: плечи расслаблены, походка легкая, улыбка настоящая. Увидел, что Райан нахмурен, спросил — что такое. Ну и Райан сказал. Что не хочет, чтобы Бутчер умер. Это была ошибка. Настроение рухнуло с Хорошего в Отвратительное за секунду. Улыбка исчезла, глаза заострились, как бритвы, и Райан тут же замолчал — но было уже поздно. Папа ненавидит Бутчера. И в этом есть его, Райана, вина. Это он рассказал папе, что тогда сказал Бутчер у тети Грейс. Про те слова, от которых до сих пор внутри все дергается. Папа не забыл. Часто напоминает, будто боится, что Райан забудет. Говорит, что Бутчер поступил с ним жестоко. Говорит, Райан имеет полное право никогда его не прощать. Может, он и прав. Может, виноват не Райан, а Воут, которые прятали его всю жизнь и не давали использовать способности. Может, и сам Бутчер — за то, что лез туда, куда не следовало. Но все равно… Райан его простил. Потому что Бутчер любил маму, а любовь иногда делает людей жестокими. И потому что Бутчер все равно беспокоится за него — даже если показывает это странно. Даже если считает, что папа для него опасен. Бутчер говорит, что Райан это знает. Что тот случай с протестантом, с лазерами, — доказательство. Но папа объяснил: быть супергероем — это делать то, что другие не могут. Иногда, чтобы защитить людей, надо принимать трудные решения. Тот человек был педофилом. Бутчер не поверил, но это правда. И все люди в толпе — они же видели, и поддержали, и аплодировали. Не может же быть, чтобы они все ошибались? Как бы то ни было, Бутчер не злодей. Он не заслуживает смерти. И Райану ужасно грустно, что тому осталось всего пара месяцев. Но папа бы не понял. Поэтому Райан и не говорит. Он уже знает: некоторые вещи лучше держать при себе. Вообще-то он уже давно не все рассказывает папе. В начале — да. Когда папа сказал, что они семья и должны делиться всем, Райан поверил. Именно поэтому он тогда и рассказал ему, что случилось у тети Грейс. Но теперь он стал умнее. Теперь он рассказывает только то, что папе приятно слышать. Например, как он улучшил приземление. Или как ему нравится новая комната. А все остальное — книжки, которые папе скучны, и все, что связано с Бутчером или мамой — он держит при себе. Это не обман. И не предательство. Это честно. Потому что папа, если на то пошло, тоже не все ему рассказывает. Только хорошее. Или ворчит про «имбецилов», когда кто-то его разозлил, — но в такие моменты Райан молчит. Потому что это уже Плохое Настроение. А при Плохом Настроении лучше отойти в сторону и не мешать. И если честно, Райана это вполне устраивает. Потому что когда папа говорит, что они должны «слиться в единое целое», это звучит жутковато. Сразу вспоминается профессор Квиррел из «Гарри Поттера». Райан уверен: никому бы не понравилось носить папу на затылке. И самому папе — тоже. Да и вообще, он не согласен, что они «все должны делать вместе». Потому что большая часть того, что делает папа, — это тоска зеленая. Речи, интервью, мероприятия, рукопожатия, фотосессии. Райан раньше думал, что супергерои целый день спасают людей. Оказалось — это только малая часть. Все остальное… ну, папа говорит, что так надо. И, наверное, он прав — ведь он спас много людей. Но все равно скучно. А что по-настоящему хочет Райан — так это, например, построить модель самолета. Он давно просил. Но когда они начали, папа приклеил две детали не туда, потом сказал, что ему срочно надо сделать звонок — и не вернулся. Обидно. Несправедливо. Ну да ладно. Он ведь очень занят. У него совсем нет времени на игры. Но скоро все это, конечно, изменится. Когда Райан сам начнет спасать людей. Он уже готовится — с Коем и другими каскадерами: тренирует броски, учит реплики. Может, после его первого выхода они с папой будут работать вместе. И папа пусть тогда делает все фотосессии и дает автографы за них двоих, а Райан займется чем-то поинтереснее. Правда, Сейдж недовольна. Она говорит, что Райан должен быть героем сам — как Люк Скайуокер. Хотя у Люка были друзья, а у Райана — только папа. Неудивительно, что папе эта идея не нравится. И Райан сам не в восторге. От толпы и шума у него до сих пор все плывет в голове — хочется зажать уши и улететь куда-нибудь подальше. Поэтому он всегда, куда бы ни шел, ищет папину руку. И пытается представить всех вокруг игрушками — как из ЛЕГО, как папа когда-то научил. Это немного помогает. А когда папа отходит — поговорить с кем-то важным — Райан сцепляет руки в замок за спиной. Как папа. И от этого становится как-то… спокойнее.

VI. Пятая кукла

В шоу — четыре куклы. Плюс Райан. Хотя, если честно, кажется, что их вообще-то пять. Потому что именно так это и ощущается: сидишь с приклеенной улыбкой, пока куклы поют какую-то жуть, и делаешь вид, что тебе весело, хотя внутри все скручивается узлом. Маме бы такое точно не понравилось. А папе — плевать. «Соберись и сделай, что говорят», — сказал он. Даже не спросил, почему Райан не хочет. И в этом — самая обидная часть. Потому что всего пару недель назад он говорил совсем другое: что Райан должен делать только то, что хочет. Что он гордится им — за то, что тот умеет отстаивать себя и не дает никому обращаться с собой как с реквизитом. Потому что сам в детстве делал все, что велели другие, и это его сломало, и он не хочет, чтобы такое случилось с Райаном. И правда, какое-то время казалось, будто все начало меняться. Райан отказался от рекламы, от хлопьев с его лицом, от фильма про себя — и никто его не заставлял. А теперь, как по щелчку пальцев, все снова по кругу. «Сделай ради меня». «Будь смелее». «Чтобы я мог тобой гордиться». Это нечестно. Папа все время обещает, что будет по-другому, а потом забывает. Или передумывает. Или делает вид, что вообще ничего такого не говорил. Если бы ему дали подержать Камень Истины, язык бы у него завязался в узел от всех слов, за которыми ничего не стоит. А правда в том, что на людей ему все равно — несмотря на то, что он говорит обратное. Как с Коем. Папа сказал: «Кой погиб, делая то, что любил» — как будто это что-то меняет. Как будто это отменяет вину Райана. Или его собственную вину — потому что все это вообще-то случилось по его вине тоже. Он должен был сказать «прости». Но он не сказал. Он вообще почти никогда не извиняется. Терпеть не может это слово — «прости». И слышать его не любит — если только это не извинения за то, какой у него неблагодарный сын. Вот только на днях он разбудил Райана ночью, встряхивая за плечи. Сказал, что тот говорил во сне «прости» — снова и снова. Спросил, что снилось. Голос был тихий, как будто ласковый, но страшный. И глаза прищурены — лицо Плохого Настроения. Райан соврал, что не помнит. Но папа не поверил. Смотрел в упор. Потом сказал: «Ты ни в чем не виноват», — как будто это могло что-то исправить. Но это была неправда. Потому что Кой. А потом он спросил: «Хочешь, я посижу с тобой, пока ты не уснешь?» — и это был не настоящий вопрос. Потому что если бы Райан сказал «нет», он бы рассердился. А сказать «нет» очень хотелось. Он не хотел, чтобы папа сидел рядом — а вдруг снова заговорит во сне. Вдруг скажет еще что-то. Что-то, чего не должен. Хотя, может, на это папа и рассчитывал — услышать то, что Райан не скажет вслух. Как бы то ни было, сделанного не воротишь. Райан сказал, что думает о шоу. И теперь папе придется с этим смириться. А если он все-таки рассердится — Райан ему напомнит: ты сам сказал, что я не должен делать то, чего не хочу. Хотя, может, он и не рассердится. Все-таки Рождество. И у Райана для него есть подарок. Очень крутой. Хотя… ничего особенного, если честно. Трехминутное видео. Сборка из всяких обрывков — с митингов, с эфиров на VNN, с замедленными кадрами толпы, где они вместе или поодиночке. Папа — весь такой героический, с плащом на ветру. Райан добавил туда и пару кадров со своего телефона — с тренировок по полетам. Есть один особенно смешной, где у папы плащ застрял на ветке. Он просил удалить, но Райан не стал. Потому что смешно. И даже мило. Он наложил музыку, вставил титры, сделал плавные переходы. Все как надо. Папе должно понравиться. Он обожает смотреть на себя. Пересматривает даже старые записи. Так что даже если он и рассердится из-за шоу, долго злиться не будет. Не после такого козыря.