Приоритет

      Тяжёлое, надрывное дыхание. Быстрый бег. Боль, пронизывающая всё тело насквозь. Дрожь в руках, тяжёлое столкновение с бетонной стеной. Ноет ушибленное плечо, за ним следом и всё измученное тело. Поднятые к небу светлые глаза. Холодно. Над головой ледяная, тёмная ночь. Общипывает тело колючей изморозью, режет почти так же сильно, как нож, несколько минут назад врезавшийся в живот. Горячая кровь пачкает руки, но согревает. Осенняя куртка с трудом прикрывает зажатую несколькими пальцами рану. Ему, кажется, больше жаль одежду, нежели самого себя. Запах не попадает в сломанный нос, но он готов поспорить, что пахнет морозной свежестью. Подступающая красавица зима уже накрывает землю инеем, разукрашивая окна причудливыми узорами. Напряжённый слух ловит каждый шелест переворачивающегося от порыва ветра листка. В подворотню, откуда он выскочил, забегают несколько пар ног. Слишком тяжёлая обувь, неаккуратная, развязная поступь. Считают, что раз вооружены и в паре, то даже для него не опасны. Наивно. Портупея на груди одним чудом оказалась не порезана, целились, очевидно, в неё. Повезло альфе или нет, но оружие он научился выхватывать быстрее, чем сам осмыслит этот порыв. Ножевое в животе — небольшая расплата за спасённый именной «Макаров». Начинает кружиться голова, и обильным ручьём из носа выталкивается кровь — от напряжения окончательно полопались сосуды. Удар головой о стену — попытка привести себя в относительную бодрость.       Моменты драки он помнит ещё хуже, чем всё остальное. Выстрелов было больше двух. Первый — точно в цель. Пуля врезалась в стену, пролетев сквозным через голову и прихватив с собой пару кровавых кусков пустого мозга. Выкатившиеся из глазниц глаза, кровь, густым потоком растекающаяся по асфальту, не понятно было, изо рта или разорвавшейся от выстрела и падения головы. Засмотреться, впрочем, ему не дали, второй нападающий оказался более прытким и сообразительным. Или вооружён, возможно, был не просто ножом. Этого, в целом, как и всего остального, Нил уже точно не вспомнит. После воспоминания о том, что ему несколько раз зарядили куда-то под рёбра, он очнулся уже на лестничной площадке ухоженной сталинки за пределами центра города. В дверь стучал тихо, не используя звонка. Где-то в глубине души даже тешил себя мыслью, что не откроет. Придётся растечься по лестничной клетке за свой неправильный выбор. Мог ведь уехать к Искандеру, позвонить Лере, но почему-то сорвался к нему.        Боль разрасталась до предела терпения. Слёзы текли по щекам против воли, застилали и без того плывущий обзор. Утыкаясь лбом в холодную подъездную стену, мысли были разные. Метались по раскалённой голове, словно люди по горящему высотному зданию. Варианты спастись — выпрыгнуть и надеяться, что в полёте раскроются крылья. Конечно, не раскрылись бы. Но, приземлившись этажа с сорокового, у вас есть приличные шансы даже не почувствовать боли. Гореть заживо намного больнее. Ассоциации максимально странные, может, не так сильно вымотавшись, он их даже смог срастить со своей ситуацией, но сейчас даже пытаться не стал. Стоит услышать лёгкую, аккуратную поступь за дверью, как по груди ментоловым потоком растекается успокаивающий холод. От боли приходится скалиться, сжимать клыки так сильно, что должны были бы раскрошиться зубы. Илья открывает настороженно, не ожидая никого в столь поздний час. Голова неторопливо высовывается из-за двери, и сердце пропускает несколько ударов, столкнувшись с вымотанным взглядом Нила. Реакция без секунды промедления.       — Нил? Ты что тут делаешь? — шепчет, всё прекрасно понимает. Моментально подскакивает ближе, обхватывает ладонью за талию и пытаясь потянуться на себя, чтобы дать опереться. Зелёные глаза смотрят напугано, нервно, но сосредоточенно и решительно. Альфа сам не зная от чего силы на улыбку тратит, смотрит на его лицо слишком долго, не стесняясь откровенности момента. Коряков на эту улыбку смотрит ответно долго. Кривую, диковатую, с кровоточащими от ударов дёснами и прокусанным несколько раз языком — притуплял боль в ране.       — Прости, что разбудил, — идиот? Однозначно. Вместо того, чтобы объяснить хоть что-то и дать точные указания, из поганого рта вырывается только едва связный бред. Голубо-серые глаза по лицу обеспокоенному бегают. Нилу почему-то очень интересно, как он сейчас пахнет. Как привычная «свобода» ощущается в тисках страха? Наверное, запах более солёный, густой, хмурящееся море, неспокойное, готовящееся к непогоде, нависающему над головой шторму. А может, наоборот, морские ноты не такие яркие? Больше преобладают цитрусы и мята, режет нос и рецепторы, врезается в голову, доводит до необъяснимой паники? Наверное, потом было бы стыдно, что без спроса фантазирует себе чужой запах. Но это будет потом. Если он до этого чудного момента доживёт.       — Ты ранен? — Илья не знает, что хуже: тот факт, что держать Нила даже частично тяжело, или тот, что от него исходит какой-то странно горький запах. Глухой, сухой, терпкий, забивающий рецепторы. Словно горькие розы перемешали со жжёной кожей, рождая что-то неясное, угнетающее. Илья не успевает толком сконцентрироваться и едва ли не падает под резко ослабевшей тушей — Нил отключился.       По лестничной площадке разносится тяжёлый, обречённый вздох. Пытаясь найти позу, в которой будет хотя бы немного легче тащить стокилограммовую бессознательную тушу, Коряков удивляется тому, как быстро подбирает варианты действий сонная голова. Затащить в квартиру и опустить на кровать — полбеды. Основная проблема, очевидно, скрыта под слоями одежды. Усадить на край кровати так, чтобы голова утыкалась в омежью шею, снять куртку, стянуть окровавленный, порванный свитер. Посмотреть краем глаза на искалеченное лицо в непривычной близости, убрать несколько медных прядей, щекочущих щёки. Одёрнуть себя, тихо отчитывать за вольность. Укладывая на постель полностью, торопливо мельтешить на кухню. Илья удивляется ещё больше, что не отключился следом. Видимо, выброс адреналина не позволит ему уснуть ещё несколько часов. Этого времени как раз должно хватить, чтобы обработать рваную рану на животе. Силиконовые перчатки, ощупывающие движения. Облегчённый выдох — целы органы. Комнатного света едва ли хватает, чтобы видеть направление нити, однако несколько лет хирургического образования облегчают ему задачу. Шов выходит ровным и аккуратным, кровь приходится смывать мокрыми марлевыми салфетками. Пальцы скользят по обнажённому торсу неторопливо, словно человек без сознания смог бы почувствовать хоть что-то. Выдохнуть, укрыть одеялом посильнее, когда проснётся, непременно схватит озноб.              Спать Илья, как и думал, не смог.       Сон не шёл, диван был то слишком твёрдым, то ужасно неудобным по длине. В комнату он вернётся во втором часу ночи. Подтащит к кровати мягкое кресло и зароется по самое горло в тонкое одеяло. Поджатые ноги, дрожащие пальцы, не сводимые с чужого лица глаза. Он не должен был помогать. Не должен был тратить время и ресурсы. Он не должен был даже открывать эту чёртову дверь. Простые указания звучали в голове безразличным тяжёлым тоном:       «Можешь — убей, не можешь — сдай»       А что делать, если он ни первое, ни второе сделать не способен? Почему не было указаний на этот счёт? Как быть в ситуации, когда глаза сами собой собирают каждую веснушку на бледной коже? Как быть, когда лицо врага кажется самым привлекательным, что он видел за всю свою жизнь? Тонкие пальцы осторожно убирают с закрытых век взмокшие пряди. Кожа висков, светло-рыжие брови, длинный большой нос без явной горбинки. Он никогда не хотел касаться кого-то так. Не смотрел настолько заворожённо, не принюхивался к запаху. Его любимые розы теперь пахли горько, тяжело. Наверное, такой запах у боли. Терпкий, давящий, удушающий. Хочется им подавиться, а потом напитать своим. Дать то, что смогло бы успокоить. Интересно, его касания способны утешить? Хоть немного. Хотя бы на самую малость. Он способен помочь чем-то ещё?       Прикосновения отрываются от лица. Нил хмурится даже сейчас. Даже когда спит или пытается расслабиться. Ладонь сама тянется к его. Переплетать пальцы слишком интимно. Интимнее всех прикосновений. Интимнее поцелуев или секса. Касаться его ладони — показать, что небезразлично, что рядом в любой момент, даже когда его в подробности не посвящают. Откуда взялась эта слепая верность? Почему она проявляется не к тому, к кому надо? Нил не открывает глаз, но пальцы дёргаются, едва заметно сжимая ладонь Ильи в ответ. Он всё понимает. Он всегда всё понимал. Чёртов умный мужик.       Илье почему-то даже не стыдно, что он в который раз отдаёт своё предпочтение не тому.