Старые грехи

            Зазывая Ремезова к себе в гости, Гагарин не рассчитывал на то, что их молодое грешное прошлое вернется во всей своей постыдной красе. Хотел ли? Да, прости Господи, да, все эти годы в разлуке — да. Шум и блеск новостройного града Петрова поистрепали его память, но так и не смогли окончательно стереть из неё родной образ. Назначение в Тобольск он воспринял как знак свыше, свой золотой миг удачи, блеснувший драгоценной китайской пластиной. Место далёкое от столицы, хлебное, знакомое, есть где разгуляться. И с кем.             Но увидев в толпе любопытных тобольцев, столпившихся на пристани, его, заматеревшего, располневшего мужика с хитрым прищуром бывалого торговца и насмешливой улыбкой хозяина жизни, Гагарин с досадой и горечью осознал, что восторженный юнец из его прошлого давно отбыл в мир иной. Ремезов, которого он не знал, был силён, властен и крепко держал как собственное хозяйство, так и весь город в своём кулаке, истёртом до мозолей годами тяжёлого труда. Сам Гагарин как был столичным щёголем, так им и остался, разве что платье лучше стало, храни Господь Петра Алексеевича и вездесущего Алексашку. Холёный хлыщ, даром, что половину жизни Сибири отдал. Его алый камзол среди вечных снегов — пятно крови, которой только сужденно пролиться по его милости.             Надеяться на возрождение старой дружбы не стоило, там по одному взгляду было понятно, что Ремезов всё про него понял. Испоганился Матвей Петрович, испоганился. Душу, чай, давно распродал то тут, то там, ничего при себе не осталось, кроме земных богатств да своей шкуры дешёвой-лощёной. Удивительно, что Ремезов согласился прийти в столь неурочный час, мог бы и гонору волю дать, свои условия поставить. Ан нет, явился, в простой одежде, будто только со своего двора вышел, вальяжный, ехидный, с лукавыми глазами, говорящими прямо и жестко «я вижу тебя насквозь». Гагарин ответил ему лисьей улыбкой и самым ласковым обхождением, на какое способен человек при великой власти. Его тревоги — его беда, при нём останутся, а Ремезову на зуб не попадут. Тоже мне, боярин Тобольский. Мнит небось, что при новом губернаторе с таким-то богатым общим прошлым ещё слаще заживёт. Как бы не так!              Сели, выпили, разговорились о былом и будущем. Гагарин больше слушал, чем распускал язык, слишком хорошо было слушать этот голос, этого человека, и тоскливо сравнивать с днями давно минувшими. Черт побери, матёрый Ремезов пленял его больше того, молодого и бойкого, что кажую удобную минуту брал его на казённой лавке как последнюю распутную девку. Такой он теперь вальяжный, плавный, осознающий своё негласное превосходство пред новоявленным губернатором, вон, даже пару раз панибратски хлопнул его по плечу. Всё тело свело судорогой от этого грубого мужицкого прикосновения. До чего же он жалок, если упивается этим.             Гагарин стиснул зубы. Было и было, да пропало давно, нечего лиха к вечеру поминать.             — Чего брови хмуришь, Матвей Петрович? — поинтересовался Ремезов, усмехаясь в густую бороду.             — Ничего, о городе думаю, как его после прежнего губернатора поднимать. Твоя затея с кремлём мне по духу, хотя не знаю, получится ли из казны достаточно взять. Всё ж Тобольск не Петербург, кому до него дело есть.             — А ты дай, сколько получится, я уж придумаю, как этим распорядиться. Только в свой карман ничего не тащи, Матвеюшка, тогда, глядишь, и на сдачу останется.             Гагарин вздрогнул. То ли от непривычного звучания собственного имени, то ли от упоминания казнокрадства. Чертов Ремезов. Нет, не стоило искать с ним союза, спуску не даст и глаза закрывать не станет. Тёмные, смешливые глаза в обрамлении глубоких, задубевших морщин. Если бы эти постаревшие глаза глядели на него как тогда, хотя бы немного… Отставить, не бывать тому. Черт знает почему они сошлись так близко в прошлом, но сейчас Ремезов почтенный отец большого семейства, набожный до ужаса, образцовый русский патриарх. А Гагарин… Как был вертлявым черти-чем так и остался. Одной они с Алексашкой породы, хоть и происхождения разного.             — Пора тебе уже, Ульяныч, время позднее, — сказал он, поглядывая в темноту за мутным, заиндевевшим окном. Свеча догорала, от хмеля остались отблески тепла в крови, да не более. Радость встречи опасно перетекала в мучительную тоску о невозвратном, а этого Гагарину не хотелось.             — У нас темнеет рано. Или утомил я тебя, Матвей Петрович?             Опять усмешка в бороде, опять его широкое лицо плывет перед утомлённым взором. Нашел по чему скучать. Мужик. Грубый, неотесанный, даром что выучился чему-то худо-бедно. Сколько достойных людей пронеслось мимо него в столице, сколькие искали его расположения, у самых ног ползали, золотые пряжки на его туфлях целовали, а этот глядит на него сверху вниз, как на свою челядь. К черту его. Прошлого не вернешь.             — День долгий, устал я, — проворчал Гагарин и поднялся из-за стола. Подошел к полке за новой свечой, прислугу-то он всю отозвал подальше, чтобы не мешались. Сзади раздалась тяжелая мягкая поступь. Колючий страх пронёсся по спине. Не оглядываться, не выдавать себя, не… Господи, вот и что ему надо?             Вдруг крепкие руки притянули его к широкой груди, сильно, без шанса высвободиться, будто кандалы. Шею опалило глубоким вздохом. Сладость хмеля мешалась с потом и резким, мускусным запахом чужого тела. Дыхание застряло костью в горле. Спокойно. Перебрал старый дурак, иначе откуда такие нежности? Только почему он сам не пытается вывернуться? Замер, как баран стреноженный, а кровь в жилах бьётся-бьётся, часто-часто, и жар по телу поднимается, дышать невозможно.             — А я думал иначе утомить тебя, Матвеюшка. Как в прежние времена. Помнишь?             Сердце тугим комом вдарило изнутри груди.             — Отстань, Ульяныч, ты пьян. К жене иди, её томи сколько хочешь, глядишь, ещё одно ребятёнка на старости лет заделаешь, — огрызнулся Гагарин, дёрнулся для приличия и тут же обмер, ожидая, когда объятия рухнут, как истлевшие верёвки.             Медвежьи руки крепче стиснули его. Крючковатый нос уперся в его висок, борода колко коснулась горящей щеки.             — Думаешь, меня с твоей худой выпивки развезло? Этим детей только спаивать. Брось, Матвеюшка, понабрался в своём Петербурге манер, такая цаца стал, а сам-то… — ладонь скользнула между ног, и Гагарин не успел проглотить стон. — Тоже ведь скучал.             — Делать мне больше нечего! Уйди, Ульяныч, сил моих на тебя нет. Семейный человек, а о таком помышляешь.             — Я и тогда семейным был. Чего ж ты к моей совести не взывал?             Прежде чем он нашелся с ответом, сильная хватка вцепилась в его парик и отбросила его прочь, будто старую грязную ветошь. От возмущения Гагарин ударил Ремезова локтем под дых, вырвался из его рук, отскочил на пару шагов, обернулся, намериваясь высказать грубым словом всё, что накопилось в душе, но стоило Ремезову коснуться его коротко стриженного затылка, как голова опустела до состояния белого листа.             — Оставь свои игры для других, Матвеюшка. Я-то тебя, дурака, знаю.             И в этом он прав. Стоило ему договорить, как Гагарин первым подался вперед, первым поцеловал. Дурак, как есть дурак, но хитрить с Ремезовым он так и не научился. Позабытая грубость, позабытая жадность и своеволие во всём: в касании, во взгляде, даже в том, как Ремезов притягивал его к своим губам снова и снова, требуя большего. Вслед за париком на пол полетел шёлковый платок, распахнутый камзол, а дальше пошли золотые пуговицы на жилете, с которыми Ремезовские натёртые пальцы не могли совладать.             — Только одежку на мне не порви. Знаешь, сколько я за неё уплатил? — прошипел Гагарин.             — Ой, отдашь служанке, залатает. А то вырядился как баба на выданье.             Пуговицы с треском разлетелись в сторону, но минутный гнев стоил кратких колких поцелуев, обрушившихся на его обнажённые грудь и живот. Крупная ладонь ласкала его пах, и Гагарин чувствовал, что ещё немного и кончит. А вот этого ему не хотелось. По крайней мере так быстро.             Штаны стащил сам, пока их не постигла участь рубашки и жилета. Встал, оперевшись о стол, раздвинул ноги. Стыда он не чувствовал, своё взяло прошлое. И Ремезов не заставил себя долго ждать.             С непривычки было неприятно, но от этой властной хватки, от этого вкрадчивого усталого шепота «потерпи, Матвеюшка, знаю, что отвык ты от меня», живот сводило змеиным клубком, и естество сочилось желанием. Чертов Ремезов. Чертов он сам.             — Не щади меня, Ульяныч. Делай, что хочешь, — прошипел он сквозь зубы. Что угодно, любая боль, только бы чувствовать его, быть собой прошлым, немного наивным, запятнанным только одним грехом. Сейчас его душу отмолит только чудо.             От стонов хрипело горло, сжатое чужой ладонью. Редкие поцелуи кололи спину и шею. Сдавленное рычание. Так и не научился давать себе волю, и слава Богу, иначе настрадалась бы его жена. Но с ним-то он может разойтись, не сахарный же. И расходится, похоть застилает разум, правит его крепким огромным телом, заставляя вдалбливаться всё сильнее. Если бы у него ещё остался голос, Гагарин завыл бы, как зверь в гон. В глазах сверкала бесовская тьма. Стальная хватка стиснула глотку до удушья. Ремезов засадил ему во всю длину. Хриплый стон в плечо. Гагарин выгнулся дугой, чувствуя, как между бёдер потекло семя. Сердце билось с перебоями, словно в бою. Хотелось кончить самому, теперь-то уже можно, но…             — Пожалуйста, доведи меня, Ульяныч. Только останься ещё во мне.             — Как скажешь, Матвеюшка.             Ласковый смазанный поцелуй в щёку и несколькими рывками Ремезов заставил его кончить.              Удовольствие утихало быстрее, чем хотелось, на смену ему приходили боль и отвращение. Молодец, Матвей Петрович, наступаешь на старые грабли. Отдался по первому зову, как последняя блядь. И как теперь Сибирью править будешь? С Ремезовского разрешения? Всё же теперь по воле его будет, ты хоть сколько из себя повелителя строй, а он опять тебя поставит как суку, и ты, как сейчас, только подмахивать будешь. Нет, что в молодости было весельем и забавой, теперь часть борьбы за власть. Умён Алексашка, отдающий себя государю-императору, а он, позволяющий сибирскому мужику владеть собой, — глуп, непростительно глуп.             Гагарин надеялся, что получив своё, Ремезов наконец уйдёт восвояси, но тот не спешил покинуть его. Прижал ближе, запыхавшийся, взмокший в неснятой рубахе, потерся о голое гагаринское плечо, как старый ласковый пёс, и Гагарин едва не взвыл. От этого он не хотел уезжать тогда, об этом он скучал все эти годы. Этому он не верил сейчас, пропащий, истративший себя человек.             — Мне не хватало тебя, Матвеюшка. Дурного не подумай, семья это святое, но… Хорошо, что ты здесь.             А Гагарин жалеет, что его не вздернули на висилеце.