Личное дело 17: Объект 8

Они уехали на следующий день. Без прощаний и без чемоданов. Словно город был черновиком, а теперь они вдвоём пытаются начать всё с чистого листа. Сняли дом, который почти разрушен. Старое поселение на границе зоны, где раньше были дачи. Почти никто не живёт. Именно поэтому он выбрал это место. Чтобы дышать без оглядки. Чтобы рисовать, даже если никто не увидит. Первые дни были странными. Вону не знал, можно ли к нему прикасаться, если он стоит у окна и молчит. Минхао не знал, можно ли сказать «останься здесь», если он проходил мимо, наливая себе чай. Они учились снова быть людьми. Без шума. Без стен. Без камер. Однажды, Вону проснулся слишком рано. Окно было открыто. Минхао сидел на полу и рисовал прямо на стене. —Ты не спишь, - сказал тот, подходя ближе, от чего художник обернулся. —Если я рисую, значит, я ещё есть. Он сел рядом. Не касаясь. Просто рядом. Как будто близость – это тоже искусство, которому нужно учиться. —Я боюсь, что, если признаюсь тебе в чём-то… всё станет реальным. А если станет реальным, значит, можно потерять. —Я всё равно здесь, - Вону ответил не сразу и голос звучал тихо, —Даже если мы не называем это словами. Минхао замер. Медленно опустил кисть и потупил взгляд собираясь с мыслями. Ему понадобилось пара минут тишины, чтобы наконец повернуться. —Вону… Если я скажу, что люблю тебя, ты исчезнешь? —Если ты это не скажешь – я исчезну сам, - проговорил он, глядя в глаза напротив. Он не поцеловал него. Не обнял. Он просто положил свою испачканную в краске руку на ладонь парня. Аккуратно, с сомнением, с дрожью. Словно касался чего-то, чего нельзя иметь, но так хочется. И Вону не отнял руку. Они сидели так долго, пока свет скользил по полу, пока дом не начинал просыпаться. В этой тишине было всё: то, что не сказано, то, что боялись потерять и то, что, наконец, можно было просто чувствовать. Спустя время, прожитое вместе, Вону впервые услышал, как он смеётся по-настоящему. Это случилось на третий месяц, когда Чон пытался сварить рис. Плохо. Очень плохо. До запаха горелого и паники в глазах. Он зашёл на кухню, посмотрел и расплылся в такой тёплой, настоящей, недоверчиво-счастливой улыбке, что тот понял: вот оно, началось. —Ты умеешь писать про революции, но не можешь понять, что воду надо солить после закипания. Вону хотел оправдаться, но он просто ткнул его в лоб, не давая на это и шанса. —Останься бесполезным. Я оставлю тебя себе таким. А после он начал спать ближе. Сначала – на диване напротив. Потом – под одним пледом. Вону чувствовал, как он дышит, а Минхао – как тот замирает, когда его рука касается чужой. И однажды ночью сказал: —Я давно не просыпался в безопасности. До тебя. Ответа не последовало, вместо него парень взял его руку и положил себе на грудь, чтобы он почувствовал, что здесь всё спокойно и будет так всегда. Ещё он начал ворчать, когда Вону уходил из комнаты надолго. —Ты куда? —На два метра вправо. —А если ты не вернёшься? Вону смеялся, а Минхао хмурился, но он видел – ему просто теперь важно, чтобы парень был с ним рядом. Даже в тишине. И когда Чон нашёл его альбом с зарисовками, он обнаружил в самом конце рисунок себя. Он нарисовал его шею, руку и улыбку. Ту, которую он видел всего пару раз, но, видимо, хранил. —Можно я оставлю этот альбом? —Он твой, - кивнув произнёс тот, —Я просто хранил его до встречи. Они начали запоминать привычки друг друга. Вону – как он морщит лоб, когда злится. Минхао – как Чон щёлкает пальцами, когда думает. Парень перестал спрашивать Сю, можно ли его обнять, а тот, перестал бояться, что от него отвернутся. Всё стало не взрывом, а медленным принятием. Не как исповедь, а как чашка чая. Не как признание, а как: —Ты снова уснул на моей подушке. —А где мне ещё спать? И только однажды, на закате, он сказал, лёжа рядом: —Знаешь, мне кажется, мы сделали невозможное. Мы выжили. Вону смотрел в потолок и думал, что, может, теперь пора не просто выживать, а жить.