Доказательство

      Боми была крошкой, когда Небесный порядок только установился, замер в ожидании тысячелетнего царства. Незадолго до этого Эдемов сад изгнал двух людей, что пошли против воли Отца.       Уже тогда Боми хмурила бровки и суетилась. Она не понимала. Ни Отца, ни людей.       Как можно выбрать то, что заведомо обречет тебя на страдания? Как можно возжелать себе сей участи?       Никто не отвечал на еë вопросы, даже Отец молчал. Серафимы гладили еë по голове, Престолы катали на своих кольцах. Но никто не осмеливался отвечать на вопрос, ответ на который не давал сам Господь.       Шли десятки, сотни лет, но Боми всë так же посматривала за судьбой людей украдкой. Это не было еë прямым делом. Не было важной стезëй. И всё равно она тайком бегала к краю Небес, чтобы увидеть их.       Люди стенали. Все годы и века. Сначала они убивали друг друга камнями, потом стали закалывать друг друга пиками и мечами, а после...       Долгое эхо хлопка. Пушки. Ядерное оружие. Ракеты.       Люди стали защищать себя от самих себя. Возвели стены. Оградились друг от друга.       Боми грустила, ведь не могла помочь. Одна она не могла бы изменить ничего. А Отец всё так же молчал. *       В ту ночь снег стал кутать страны в свой пух. Мороз был ещё совсем ребëнком — игриво носился то тут, то там с ледяным ветром под руку; тормошил птиц и других животных, заставляя пушиться и искать укрытие близь канализационных люков и труб; обращал людей в неуклюжих пингвинов, облачал в тёплые зимние куртки, накручивая сверху шарфы и натягивая шапки на уши, чтобы наверняка.       В ту ночь небо разверзлось. Растянуло свою плоть в стороны и низвергло белокрылое дитя вниз. Не в бездну. На Землю.       Боми очнулась в сугробе. Еë ладони покраснели. Их жгло. Впервые Боми чувствовала что-то такое же, как любой другой человек.       Она стала человеком.       Снегом были запорошены кроны деревьев. Они мерцали синевой ночного снега.       Неловко выбравшись из снежной ловушки на обочину, падшая обернулась наверх. Туда, откуда "пришла". Там было тихо. Тише, чем обычно. Словно весь Небесный порядок наблюдал за ней, ждал, когда же Боми осознаёт свою ошибку, когда признаёт, что быть человеком сложнее, чем кажется.       Еë ноги очень замëрзли. Белые капроновые гольфы-чулки совершенно не грели. Она была босой. Плечи укрывал лишь полупрозрачный ситец. Вся Боми была такой. Полупрозрачной, еле живой, еле осознанной. Для неё мир — как кроватка ребëнка — ограниченный ныне. Столь маленький, что будь она ещё способна летать, то уже была бы в тëплой стране, грела бы ноги в песке на каком-нибудь острове...       Волосы согревали шею, но не настолько, чтобы уберечь от царапающих снежинок.       Крылья ныли. Они стали меньше, истончали. Теперь они скорее груз и декорация. Напоминание.       Вот, смотрите — она была ангелом. Смотрите и презираете, ибо она отреклась от Небесного порядка, чтобы пасть на Землю. Отвернулась от вечности, придавшись скоротечному блаженству.       — Только блаженством тут и не пахнет.       Она не сетовала. Напротив. Привыкала к ощущениям, даже оправдывала столь грубое приземление первородной болью.       Теперь, когда грех приковал еë ноги к земле. Теперь, когда еë крылья никогда не позволят взлететь и вновь обратиться ко свету Бога. Теперь она одна.       Наедине со снегом, тишиной беззвëздной ночи, со стучащим в груди сердцем. *       В какой-то момент абсолютно всё потеряло смысл. Боми зачерпывала снег оледеневшими пальцами, пинала его, даже еë крылья перестали нервно отряхиваться.       Дорога вела куда-то. Сейчас не глянуть сверху, не увидеть. Боми знала, что может идти еще несколько часов до первого поселения. А то и больше.       Мороз кутал еë, сворачивал лëгкие, целовал-кусал щëки.       Время шло. Шло. Шло в ногу с Боми. Она не ждала помощи. Не молилась. Не искала поддержки. Она просто шла.       Дорога была широкой. Ближе к горизонту она змеилась и разделялась на несколько других поуже. Долго.       Ещё долго идти. Но там даже намёка на свет города нет. Пустота. Синяя, беспроглядная, холодная.       Обхватив свои плечи, Боми выдохнула сквозь зубы. Губы немели, их неприятно покалывало.       Свечение-блик. Где-то за спиной. Звук. Резвый, но достаточно тихий, крадущийся.       Боми обернулась, крылья спрятались-сложились за спиной. Издалека неслась на встречу Боми машина. Ловить еë смысла не было. Проситься внутрь тоже. Боми продолжила путь. Одно успокаивало еë — раз кто-то едет туда, значит там есть конечная точка.       Автомобиль был всё ближе. Тень Боми постепенно становилась ярче.       — Эй!       Хлопок двери и быстрые шаги. Обувь девушки, что вышла на мороз за Боми, скрипела, оставляя узоры подошвы на снегу.       — С кем я разговариваю? Почему ты не отзываешься, а?       Боми от неожиданной хватки на запястье стушевалась и попыталась отпрянуть. Еë крылья распахнулись. Она хотела взлететь. Привычка.       — Так! Вот эти фокусы оставь! Пойдём в машину.       Голос девушки был звучным, ярким и твëрдым. Она говорила громко, словно пыталась пробить оледеневшую корку чужого сознания голыми руками. А ещё она говорила на корейском. Боми знала языки всего мира. Знала и ангельский. И язык, на котором говорила вселенная тоже. Но сейчас. Сейчас она словно слышала этот язык впервые.       Губы изогнулись в попытке ответить, но горло сковала боль, а тело само потянулось навстречу. К теплу. К голосу. К ней. *       Ëне было двадцать семь. Она получила права три года назад. Собирается получить ещё и второе высшее. У неё свой бизнес, своя машина, дом.       А ещё Ëна была безбожно красива. Еë волосы источали влажное тепло — она вышла в снег на улицу без шапки. Даже куртку не накинула. И после — укрыла ей Боми. Включила печку.       Она суетилась и в этой своей собранной несобранности была прекрасна.       Пальцы Ëны были усеяны кольцами. Особенно выделялось чëрное из полупрозрачного материала на большом пальце. Она неловко крутила его, когда правая рука освобождалась от коробки передач.       — А если серьёзно? Где твой телефон? Ты понимаешь, что твои родители могут о тебе беспокоиться?       Боми оставила попытки объяснять без лжи. Ëна не могла поверить в истинное происхождение девушки.       — Мне жаль, но я не могу сказать больше, чем уже сказала.       Врать бессмысленно. Говорить правду тоже.       Ëна оставила еë в покое. Не задавала вопросы больше. Боми молчала. Глаза слипались. Ноги были подобраны к груди.       — Ты засыпаешь?       Боми не знала этого чувства, но была уверена, что да. Она засыпала. Впервые. Это было волнительно.       — Да. Можете рассказать что-то ещё? О себе. Вас так приятно слушать.       От неловкости Ëна начала разговор с рассказа о своих планах. О том, куда она едет и зачем. Так они и перешли к вопросу: «а ты откуда, Боми?»       Боми была не отсюда. Совсем. К небу было сложно возвращаться даже в мыслях. *       Они прибыли к дому Ëны, когда Солнце ещё даже не думало подниматься. Горизонт был тих. Ночь наступила не так давно. Утру ещё было рано.       Боми сопела. Она уснула под самый обычный рассказ о жизни. Ëна говорила скорее для себя, чем для девушки рядом. Заземляла. Пыталась понять, что делать дальше.       Будить девушку не хотелось. Руки сгребли еë в охапку. Прижав Боми к себе, Ëна зашагала широкими шагами к дому.       Падшая пришла в себя на кухне. Еë накрыли сверху ещё и пледом. Ночь сгущалась. Боми разлепила глаза и поняла, что всё это время лежала-сидела на кресле возле камина. Ëна не звенела посудой, старалась быть тише. Нож в еë руках выглядел уютно. Боми никогда бы не подумала, что то, чем люди убивают друг друга сможет ощущаться столь безопасно в правильных руках.       Расталкивать тишину смысла не было. Боми продолжала смотреть за тем, как Ëна готовит. Губы трогала мягкая улыбка. Столь мягкая, что была почти незаметна.       Здесь пахло чем-то правильным. Так не пахло в раю. Так не пахло на улице. Так пахло только здесь. Даже в машине Ëны было не так, хоть и по-своему хорошо.       Сушёные ягоды, пыль книг, жар горящих брëвен.       Боми не могла перестать дышать.       Чайные листья набухали и размокали в кипятке. Ëна подхватила чайник и наполнила содержимым две кружки.       — Ты любишь чай?       Боми смущённо вздрогнула. Голос Ëны был ласковым. Нежным.       — Никогда не пробовала сама. Но знаю, что люди его любят.       И это была правда. Боми никогда не нуждалась в пище и питье. Ëна всё ещё не верила, но почему-то улыбнулась, поднося кружку для Боми. В еë глазах читалось принятие. Словно она была готова к тому, что Боми стала частицей еë жизни.       Разве это возможно?       — Твои крылья. В самом деле настоящие?       Ëна пыталась сказать что-то, но горло еë сковало неверием. Она пошатнулась, присаживаясь рядом, на ручку кресла. Боми прильнула к теплу исходящему от кружки.       — Настоящие. Можешь потрогать, нуна, если не веришь.       Боми чуть задрожала, пока пыталась распрямить затëкшие мышцы. Крылья поспешно растрепались-раскрылись. Они были небольшими, могли лишь прикрыть лицо и грудь Боми.       — Разве такое возможно?       Нет. Точнее. Это маловероятно. Люди редко видят ангелов. Если и видят, то в основе своей послов от Бога. Боми была первым ангелом, после Люцифера, что ступал на землю физическим телом.       — Ты загадывала когда-нибудь желание на день рождения? Или на новый год?       Боми зачем-то скользнула на "ты".       — Раньше, да.       Грустная нотка залегла на дне интонации. Боми прикрыла глаза и прижалась виском к предплечью нуны.       — Считай, я одно из них. Из твоих желаний.       Ëна хохотнула и уложила ладонь поверх головы падшей.       — Тогда, ты — или самая лучшая девушка на свете, или моя будущая жена.       Крылья выдали реакцию на чужие слова. Они затрепетали вместе с телом. С душой.       — Выходит, что так и есть.       Голос сорвался на писк. Боми сама не поняла, что с ней. Грудь защемило так сильно, что боль отразилась во всëм теле.       — Не плачь, глупышка. Я ведь шучу.       Но Боми плакала не от горя, не от печали, не от противного чувства.       Она плакала от счастья, которое может испытать лишь человек.       — Нет. Прошу. Пусть это будет правдой.       Ëна скатилась с ручки вниз. Она оказалась на сиденьи. Залезла под куртку и плед к Боми. Еë ладони улеглись на тонкий девичий стан. Обняли. Притянули.       У Боми закружилась голова. Тело непослушно расслабилось, разомлело, разогрелось.       — Почему ты здесь, а не на небе? Почему тебя отправили сюда?       Теперь они сидели так, что Боми оказалась поверх бëдер Ëны. Тепло, мягко и спокойно.       — Я поспорила с Богом.       Для бывшей атеистки это звучало дико.       — Разве с ним можно спорить?       Крылья, что распрямились и позволили Ëне прижаться грудью к спине ангела, дëрнулись. Брови Боми невинно нахмурились, а губы собрались в трубочку.       — Нет. Но я поспорила.       Плечо чуть потяжелело — Ëна улеглась на него подбородком.       — И в чëм была суть спора? Тебя наказали за это?       Боми молчала долго. Еë глаза внимательно следили за окном в камине. Она видела что-то, что не смогла бы развидеть никогда.       Дома. Тела. Цивилизации.       Огонь уничтожал. Потоп удобрял. Вера взращивала.       Вечный цикл.       — В том, что люди простые. Проще, чем Бог считает.       Ëна хмыкнула. Дыхание коснулось кожи шеи и ключицы. Боми свела бëдра сильнее. Что-то в еë теле насладилось этой секундой.       — А что Бог считает? Что мы сложные?       Шёпот делал хуже-лучше. Он был совсем у заалевшего уха. Боми прикусила губу и попыталась не думать о том, что чувствует.       — Да. Он считает, что вы все слишком сложные, от этого и мечетесь всю жизнь. То к нему, то от него. Ставите границы, которых никогда не было в природе.       Боми прервалась. Ненадолго. Она поняла, что стала дышать глубже. Так, словно что-то предвкушала. Это ощущение нельзя было сравнить ни с чем. Оно вязало низ живота, хрустело в рëбрах, дрожало в коленях.       Сглотнув, падшая продолжила.       — Отец не придумывал границы, не создавал вам таких мучений. Вы сами создали их себе.       Все войны. Все конфликты. Все разногласия.       Это придумали люди. Для людей.       — И как ты хочешь доказать ему свою правоту?       Боми не знала. Теперь она не имела понятия.       Интересно, они видят? Видят, что еë сердце тяжелеет грехом? Видят, как дрожат кости, как становится чувствительнее кожа?       Ангел уже провалилась. Уже доказала свою неправоту самой себе.       Ведь девушка, что продолжала обнимать еë, стала столь близка ангельскому сердцу, что теперь сделать ради неë даже самое страшное не было страшно. *       Вот почему люди могут начать ненавидеть других.       Вот почему любовь не может существовать без зла.       Вот почему мир всё ещё существует, а Отец молчит.       Человеческая искренняя любовь, что не имела никаких иных признаков. Безграничная и страстная. Вечная. Пылкая. Вся она — была единственной причиной, почему люди оставались людьми. И напротив. Почему иногда становились отвратительными животными-убийцами.       Вот почему смерть на дуэли за сердце дамы была благородной.       Вот почему убить себя ради сохранения своей чести — было гордо.       Вот почему ради любви совершались заговоры. Люди шли на сумасшедшие риски. Обрушали на земли противников снаряды и бомбы.       Дело в ней. В любви. В стремлении защитить и уберечь, что дорого. В борьбе за идею и веру.       Любовь усложняет человека.       Но только любовь делает человека самим собой.