Bouquet of violets

Хан пришёл рано. Слишком рано — солнце только начинало подниматься из-за серых облаков, а трава под ногами ещё холодила босые щиколотки сквозь тонкие кеды. Он шёл медленно, будто боялся спугнуть что-то невидимое, что жило между рядами плит. В руках у него был старый пакет из магазина в нём лежали фиалки, аккуратно перевязанные голубой ленточкой. Ленты эти он хранил с твоего дня рождения, ты всегда смеялся, что «кто ещё будет хранить ленточки от подарков, кроме тебя, Хан?». А он хранил. Потому что любил Он дошёл до твоего места и присел на корточки, провёл пальцами по холодной плите — буквы были всё такие же чёткие. Он медленно выдохнул и сел прямо на влажную землю. Коленки намокли сразу, но он не обратил внимания — лишь провёл пальцем по дате твоего рождения, а потом по той второй дате, что навсегда отрезала тебя от него. — Минхо, — шепнул он. — Приветик. Тишина ответила звоном в ушах. Где-то щебетала птица — дерзко и радостно, не зная, что здесь нельзя так смеяться. Хан усмехнулся, стёр слезу ладонью. — А помнишь… — голос сразу стал хриплым, он кашлянул, но не остановился. — Помнишь, как мы познакомились? Это же было… одиннадцать лет назад, прикинь. Одиннадцать лет! Ты тогда врезался в меня на том чёртовом перекрёстке. Я выскочил, ты выскочил… И мы как два дебила начали драться прямо на дороге. Он прикрыл глаза — и всё опять всплыло: твои злые глаза, раскрасневшиеся скулы, тяжёлое дыхание. То, как он тогда сорвал с тебя кепку и швырнул под машину — а ты за это впечатал его в капот и едва не сломал губу. Он тихо рассмеялся сквозь слёзы. — Мы тогда оба в участке сидели, помнишь? Рядом. Ты ворчал, что я идиот, а я ворчал, что ты козёл. А потом ты дал мне воды. Просто так. И улыбнулся уголком губ. Вот тогда я и всё понял… Хан всхлипнул, прикусил губу, чтобы не разреветься. — Что ты какой-то особенный. Чёрт бы тебя побрал, Минхо. Ты был особенный. Всегда. Он опустил глаза к фиалкам, медленно развязал ленточку и поставил их прямо к подножию могилы. — А помнишь, как я сам тебе предложил встречаться? Мы тогда в ресторане сидели. Ты ел этот свой глупый стейк, делал вид, что слушаешь, а я нервничал, как идиот. Помнишь? Я сказал: «Давай встречаться, а?» И ты спросил: «Ты серьёзно?» — Хан провёл ладонью по щекам, вытирая слёзы, которые уже текли без остановки. — Ты заставил меня ждать. Десять секунд. А потом просто потянулся и поцеловал. И всё. Всё. Ты был мой. Хан засмеялся сквозь хрип, и в этом смехе что-то оборвалось. Он склонился ближе к камню, будто хотел обнять тебя. — А потом ты… Ты же сам мне сделал предложение. Господи. Я думал, что ты этого не сделаешь никогда, такой упрямый. Но ты сделал! В том отеле… На балконе. Над городом… над всем этим шумом. Ты сказал, что устал терять время. Что хочешь, чтобы я был твоим навсегда. А я пищал, как девочка. Реально пищал, Минхо, ты бы слышал себя со стороны. Хотя ты и слышал, ты смеялся и сказал, что я твоя самая большая любовь. — Он зажал ладонями лицо. — Господи… Господи, Минхо… Он тряхнул головой, попытался выровнять дыхание, но голос всё равно дрожал: — Я скучаю. Я так скучаю, Минхо. По твоему смеху… По твоим вечным шуткам, которые были не смешные, но я всё равно смеялся. По твоим рукам. Ты же знал, что мне всегда холодно. Ты всегда меня грел. Ты же был мой дом… Ты был мой дом. — Он шмыгнул носом. — Я скучаю по твоим губам. По тому, как ты целовал меня в висок, когда я не мог уснуть. Я скучаю по твоему голосу, который будил меня утром, по твоим «эй, вставай, соня». Я скучаю по твоим «люблю тебя», даже когда ты говорил их на ходу, через зубы, раздражённо, будто сам злился, что говоришь. Хан опустил голову и прижался лбом к холодному камню. — Я… блять… я не могу без тебя. — Голос почти сорвался в крик. — Ты слышишь меня? Я не могу без тебя, Минхо! Ты был всем. Ты был всем моим миром… — Он всхлипнул и вскинул мокрые глаза к небу. — Я надеюсь, что ты сейчас где-то там. Что тебе там хорошо. Что ты всё ещё смеёшься… хоть иногда. Я так хочу верить, что ты ещё улыбаешься, когда смотришь на меня сверху и думаешь, какой я дурак… всё ещё люблю тебя. Он вздохнул, провёл локтем по плите, будто пригладил твои волосы, и приложил губы к холодному камню. — Смотри, выдохнул он почти шёпотом. — Это твои любимые цветы. Фиалки. Я каждый год их приношу, видишь? И буду приносить. Всегда. Пока жив. Пока помню. Он сидел ещё долго, обнимая ногами колени, прижимая пальцы к твоему имени, шепча что-то неслышное, уткнувшись лбом в буквы. Слёзы медленно капали на плиту, и ветер тихо колыхал ленточку, что он положил рядом с фиалками. Она дрожала на ветру лёгкая, тонкая, как последнее слово, которое так и не успел сказать. А потом Хан выдохнул, закрыл глаза и прошептал: — Я всё ещё люблю тебя, Минхо. Всегда буду. Всегда. И тихо добавил: — Жди меня, ладно? Жди. Я приду. Когда-нибудь… я всё равно приду.