Желание и тоска

Сдерик был свободен. Свободен — в том редком и хрупком смысле, когда существование больше не ставилось под сомнение. Он мог дышать, чувствовать, готовить, спать. Он мог жить. И это… это само по себе было почти чудом. Осознание своей парадоксальной природы всё ещё отдавало глухим эхом где-то на дне души.  Он всё ещё помнил, что он — ошибка, недоразумение времени, невозможная сущность. Но теперь, когда его отвязала Организация, страх медленно утихал. Правда, тяжесть осталась. Его тогда мучили целую кучу вопросов. Неужто, так все и закончится? А как же Леди Окетра, Абди и другие? Что будет с ними? Просто потому что он не должен был существовать? Просто потому что однажды кто-то решил, что его присутствие — сбой? А если он хочет быть? Если он чувствует, что живой? По-настоящему, полноценно, с кожей, что покрывается мурашками от прикосновений и с сердцем, которое стучит в груди всё сильнее, стоит лишь вспомнить… его? Хотя, кто же его послушает? Он же просто парадокс. Тот, кто был так похож на Ло, точно не слушал. И Сдерик до сих пор помнил эту липкую пустоту, тоску, болезненную тишину, оставшуюся вместо слов. Он даже не успел попрощаться и сказать что-то напоследок.  Наверняка, Леди Окетра очень расстроена. И Абди, вероятно, переживает. Даже Лололошка, скорее всего, ужасно волнуется. Если они, конечно, его не забыли — он же парадокс, всякое может случиться… Это пугало больше всего. Он знал, что его желание быть незабытым — чистейший эгоизм. Что нет ничего благородного в том, чтобы надеяться, что кто-то страдает из-за воспоминаний о тебе. Но как не надеяться? Как не жаждать хоть какой-то связи, пусть даже болезненной, но живой? Особенно, становилось больно, если о нем забудет Ло. А с его-то амнезией, таких шансов снова забыть каких-то знакомых, в особенности, его, парадокса, становилось существенно больше. Обидно, ужасно обидно. Ведь они были так близки с Ло. Нет, он и остальных обожал, но Ло… он был особенным. Когда они только познакомились, грудь Сдерика сильно кольнула, будто он видел кого-то до боли родного. Эти черные глаза, каштановые мягкие волосы, улыбка, бледная кожа, шарфик с очками… Все это было слишком притягательным, манящим, хотя, в Мисре такой одежды никто не носит.  Он не знал, откуда берётся это чувство, будто знал его целую жизнь. Будто встречал в других мирах, под другими звёздами, но всегда — именно его. Все первые километры в Организации прошли ужасно смутно. Отвязка не вызвала так много побочек, как та же элементарная тоска. Он спрашивал самых разных существ, не знают ли они что-то о Мисре, но все лишь отвечали односложно. Непонятно. Расплывчато и сумбурно.  Мужчина знал, что это определенно не их вина, потому, оставалось лишь жить. Жить как-то дальше. Всё-таки, стоит признать, кухня была отменна, а продуктов хватало, так что, очень скоро он освоил вкусы самых разнообразных существ, учел их пожелания.  Они называли его «лучшим поваром Синклита». Говорили, что он просто незаменим. Ни одно существо, даже самое противное, каких здесь было в достатке, не оставалось равнодушным к его стряпне. Сдерик был благодарен, горд за свое умение, счастлив за сытых коллег и в какой-то момент, привык к Орг-ии.  Но даже когда приходила усталая благодарность, даже когда кто-то улыбался с полным ртом и говорил: «Только ты умеешь так готовить», — в его глазах стоял лишь один человек. Его друг.  Тот самый, кого он не никак не мог забыть.  Даже не зная, где и как он, теплые чувства, будто мертвые бабочки, трепетали в нем.  Иногда, он видел сны с Лололошкой. Все они были эфемерными и простыми, словно сотканные из тумана. Иногда это были моменты из прошлого, а иногда, что-то, о чем в тайне мечтал Сдерик… Мужчина просыпался по-разному. Порой, в панике, с дрожащими пальцами и сердцем, грохочущим в ушах, как набат. Влажные губы, стыд за грёзы, тёплое лицо друга, наклонённое к нему и стыдливый поцелуй, такой невозможный, такой желанный. А иногда, наоборот, лениво и тяжело, чувствуя, неприятно оседающий внутри его сердца, камень. И лишь одно оставалось неизменным: чертовое чувство одновременно раз и навсегда избавиться от таких сновидений и в тоже время, снова провалиться в спящий режим, только бы снова увидеть своего друга. Да, строитель называл Ло другом. Так было проще. Так было… безопаснее. Но стоило ли это слово чувств? Той жгучей тоски? Тех дрожащих рук, которыми он порой касался своих собственных обветренных губ, судорожно пытаясь вспомнить, как звучал голос того, кого он так хотел обнять? И вот, когда всё, казалось, устоялось, когда он снова начал привыкать к жизни в Синклите, его тело предало его. Через несколько сотен метров,  в очередной смене Сдерик почувствовал, как всё плывёт. Головная боль раскалывала и плавила мозги, весь мир поплыл. Тошнота и слабость не красили ситуацию и повара тут же отвели в медицинский вагон, на долгий больничный. Знал бы Сдерик тогда причину своего поднявшегося давления, прыгал бы от радости и неверия. Лололошка. Даже не изменился с их последней встречи. Такие же каштановые волосы, такие же черные глаза, шарфик, доброе личико… Все было в нем таким же знакомым.  Даже белая прядь в его волосах показалась Сдерику невыносимо милой. Она подчёркивала нежность черт, напоминала, что Ло тоже, оказывается, прошёл процедуру Отвязки и жив-здоров, что было чудом. Процесс, все-таки, не легкий. Сердце билось громче. Они встретились. Слов почти не было, да и они были не нужны. Столько эмоций он не чувствовал, пожалуй, никогда. Видеть Ло, который помнит, было самой счастливой новостью за всю его жизнь в Синклите. И прежде, чем он сам понял, что делает, его рука мягко обвила шею растерянного мироходца, придвинув ближе к себе. Губы дрогнули и прикоснулись. Сначала несмело, растерянно, будто пробовали на вкус. Удивительно было чувствовать приятный аромат карамели и нежность чужих уст. Но во втором касании уже была дрожащая нежность, неловкая жадность, тепло, которое так долго сдерживалось. А Лололошка прижался к нему плотнее и это простое действие стало для Сдерика самым важным знаком. Желание, наконец, стало реальностью. И для него большего не нужно было.