Plastic sunshine

      K смотрит на куклу Кена. Если не растягивать предисловие, некто в красном спандексе прорвался сквозь законы мироздания, чтобы, цитируя, K «не трахал бедным фанатам мозги очередной его смертью — и получил то, что заслужил каждый хороший малыш Кен». И отправил его в Барбиленд. Офицер K D6-3.7 понял иронию не сразу, потому что в его мире куклы Кена никогда не существовало. Но за месяц лечения он просветился достаточно, чтобы слабо улыбнуться. В сдержанном замешательстве.              Не то чтобы ему не нравилось в Барбиленде или в обществе миллионов кукольных рабов мега-корпорации (эта концепция ему близка). Поскольку, несмотря на обстоятельства, он всё так же остаётся черепомолкой без предпочтений. Но после выздоровления он просит Стереотипного Кена помочь ему добраться до «реального мира». Так репликант сможет оценить масштабы проблемы и, если повезёт, отыщет незнакомца в красном. Но у госпожи Везения, в отличие от офицера K, есть индивидуальность. Необъятная харизма, пробивающая путь к сердцам людей и не-совсем-людей преимущественно ректально. Или, если не повезёт, через невиданные ранее человечеством и не предназначенные для пенетрации отверстия, за обнаружение которых почётные премии по физиологии не полагаются. Он не сам это придумал: офицер K — лишь случайная жертва острот его пролетарских коллег. Но это уточнение опережает события.              Итак, K смотрит на куклу Кена, который прошивает его насквозь, без преувеличений, щенячьим взглядом. Выпрашивает мороженое. Бегущий по лезвию и рад бы помочь новоприобретённому товарищу, да личный счёт остался в его вселенной, а зарабатывать на отставке кукол на пенсию тут незаконно (и аморально, потому что они безобиднее вышеупомянутых щенков). Для работы в правоохранительных органах он не заканчивал обучения и, помимо запрета на отставление кукол, мало знаком с законодательством. Он, конечно, с фотографической памятью мог бы получить желаемое в кратчайшие сроки, но с учётом того, что у K до кучи нет ни гражданства, ни жилплощади, ни представления об окружающем мире… Вряд ли он успеет получить первую зарплату до того, как Кен заплачет.              А вот и слёзы. K смотрит с холодным снисхождением на утыкающегося ему в лацканы Кена. Эта поза выглядит неудобно: из-за схожего роста кукла вынуждена облокачиваться на чужую грудь пизанской башней. Держаться мёртвой хваткой в надежде, что репликанты достаточно сильные, чтобы не пошатнуться. Они такие, но от горячего дыхания в ямке между ключицами кожа покрывается мурашками; хочется рефлекторно отодвинуться и дать Кену упасть плошмя. Лишь предположение, что кукла напрашивается этим представлением на утешение.              В теории он знает, как обращаться с инфантильными, самовлюблёнными (или, скорее, компенсирующими) плаксами. У репликантов есть все необходимые знания о природе эмоций, эмпатии и нормах поведения. На практике всё усложняет факт того, что Кен не человек. У KD6 в ДНК прописано отчуждение к себе подобным. Или он так предпочитает считать, потому что в последний раз когда он проявлял чувства к неодушевлённому созданию — всё закончилось тем, что он оставил себя умирать на ступеньках апгрейд-центра. То же самое, если бы фельдшер, доставив в отделение неотложной помощи человека со сломанным пальцем, потом пошёл бы и наглотался растворителя в кладовке.              Ладонь касается белоснежных локонов, и Кен затихает, словно у него на макушке есть волшебный выключатель. И он действительно есть — внимание. Почти наркотик для куклы. Репликант почувствовал бы угрызения, что потакает чужой зависимости, если бы отыскал на это занятие время между самоубеждением в отсутствии у себя совести и тем, что он знал кого-то, кто также жаждал его внимания. K всматривается в поверхность Нептуна, разделённую на два маленьких ярко-голубых диска. Слишком поэтичная аллегория для биоинженерного барана, но всё внутри хочет сравнить эти глаза с чем-то, что люди никогда не видели. Он тоже не видел, но не иначе как благодаря метану чужой взор поглощает всё кроваво-чёрное, бурлящее внутри бегущего по лезвию. Заставляет отвлечься и отпустить плохой день. Ему ничего не остаётся, кроме как принять новую реальность.              С некоторыми её аспектами K смиряется с такой же скоростью, с которой читал DaNA-базу. Даже самая дешёвая еда тут сделана не из протеина, а та, что сделана, скорее является способом поощрения элитаризма, нежели необходимостью. Но по пятисекундному душу он начинает тосковать. Весьма неудобно и негигиенично елозить мочалкой по телу в течение целых пяти минут, которые можно было бы потратить на вещи продуктивнее. Например, на очередь в миграционном центре. Mattel не посчитала Кибер Кена (как его назвали) выгодной инвестицией. В силу того, что фантастика, не связанная с супергероями, пришельцами или комедией, «не окупалась с четырнадцатого года». Но они всё равно помогли ему устроиться. Потому что кто-то упомянул некую Дюну, но в основном за былые заслуги Моджо-Доджо-Каса-Хауса.              Человек в красном трико не собирается его навещать. Или возвращать на место. Поэтому K так и остаётся рабом капитализма, слушающим денно-нощно о зажравшейся буржуазии и семейных склоках. При этом он ещё и живёт в гостевом доме с живой пластиковой куклой. И является биоинженерным созданием из параллельной вселенной. Могло быть прозаичнее. Он мог бы не знать, как существовать дальше и подумывать стать серийным убийцей или докси. Кен не совсем понял концепцию обоих ремёсел, но отговорил репликанта. Потому что, цитата: «Они звучат не круто». Безапелляционный аргумент.              Он в принципе не способен противостоять бесхитростности куклы. Кен так честно объявил себя нахлебником в первый же день их сожительства. И заодно сообщил: совместная жизнь делает их бойфренд-бойфрендами (Кен не объяснил, какие привилегии это даёт, кроме поцелуев в щёку на прощание). И K всё это принял как данность. С ковбойскими шляпами и фотографиями лошадей возле кровати можно со временем свыкнуться. Хотя после жизни в пустой коробке было… жутко находить вещи не в тех местах, где репликант их оставил. И подавать второй напиток, который действительно выпьет кто-то ещё. И много других вещей. Однако он мог бы даже слушать кантри и пасти коров на каком-нибудь ранчо в пределах Библейского пояса, пожелай того Кен. Потому что только из чувства долга не дать умереть пляжному шопоголику он до сих пор не утопил себя в раковине.              В этом мире всё слишком просто. Куклы такие же полноправные существа, всемирной окончательной войны никогда не было (зато было множество других, которые не позволили обществу сплотиться для разрушения языковых барьеров и изменили вектор развития человечества в весьма… невыразительную сторону). Все волнуются только об -архатах, -измах, -фобиях, безработице, коррупции, инфляции и военных преступлениях. Ничего такого, что по сравнению с Новыми США не казалось бы утопией. Но что Барбиленд, что «реальный мир» вызывают на биоорганических тканях сыпь. Хуже радиоактивных выбросов или крови невинных и не очень репликантов на руках.              K больше не нужно носить пальто и ему желательно не носить кобуру. Когда он вдыхает бриз, слякоть не колет крылья носа, а мороз не пробирается в недра нумерованного костного мозга. Под его ногтями нет грязи. За всё пребывание здесь его ни разу не оскорбили (только единожды показали фак) и не пытались убить. Быть может, в своём мире он был просто вещью. Не избранный, не особенный, не настоящий мальчик. И уж точно не ковбой. Но он был чем-то знаменательным. Первый беглец девятого поколения. Лучший реп-детект своей серии. Джо для его Джои.              Кен замечает отрешённость К. Ещё секунду назад они прогуливались по Венис-бич. Кен рассекал велодорожку на роликовых коньках. То пятился, то крутился на месте, ловко лавируя между невидимыми препятствиями. Но теперь его компаньон сидит на скамье с видом таким, будто наведи на него дозиметр — прибор сломается. Коллеги не единожды называли K «Burning Man». Не только за постапокалиптический прикид. Кен не хочет, чтобы на их свидании K чувствовал себя отрешённо, поэтому собирается взять ситуацию в свои руки:              — Kей Ди, мы можем взять мороженое, — Кен без умысла подразумевает «украсть». — И поехать домой.       Он зовёт его «Кей Ди», потому что считает это крутым.       — Ты хотел доехать до конца набережной.       — Теперь не хочу, — кукла садится на корточки, опустив голову, и начинает медленно отъезжать спиной вперёд. — Возьмём по одному вкусу в каждом ларьке?       — Это было бы расточительством, учитывая наши средства. Ту их часть, что осталась после покупки седла для лошади, которой у нас нет.       — Но если мы не попробуем всё мороженое, какой вообще смысл быть тут?              Пальцы с мыльным маникюром цепляются за серую штанину, чтобы не уехать слишком далеко. Затем прикатывают своего владельца обратно; тот упирается лбом в чужое колено и под таким солнцем прикосновение сквозь плотный материал похоже на ожог. Бегущий по лезвию не первый раз замечает расплывчатое понятие личных границ у сожителя. Он привык к их нарушению, но не привык, что это не влечёт за собой ущерба.              Трогательная попытка поддержать тем не менее виртуозно оборачивается капризом. K, упирающийся локтями в колени, трёт шею и откидывается на спинку скамьи. В поиске ответа на чужой вопрос он обращает внимание на людей вокруг. На их загорелые лица и открытые плечи, широкие улыбки. Люди играют вдали, перекидывают мяч через сетку: место одного из членов команды занимает овчарка, самая активная на пекле из участников. Песок расплёскивается от её прыжков в стороны, путается в длинном мехе, как начинающие сёрферы в волнах.              — Посмотреть на пляж.       — Я знаю, как выглядит пляж, — светлая бровь выгибается.       — Теперь я тоже.              Кен закусывает губу и смотрит на него одним глазом. Он с трудом может вообразить мир, в котором жил K. Мир без пляжей звучит скучно и бессмысленно. Но скучает гость из другой вселенной как будто именно под пальмами, где его облизывает тёплый ветер.              — Значит, нам больше не нужно здесь быть?..       — Я не буду скупать всё мороженое Лос-Анджелеса, — K следит за надувающимися щеками куклы. — Но мы можем купить ингредиенты для домашнего.              Кен загорается и вскакивает. Не теряя равновесия, он тянет за собой, вообще-то, утяжелённый военный образец. Его уверенность похожа на ту, что была у Джои, когда она примеряла на себе униформу официантки сороковых годов. И хотя диапазон проектора не позволял ей разгуляться, плавала она на восьми колёсах подобно игривой гуппи. Воспоминание кусает K D6-3.7 за кончики пальцев, и они кровоточат. Они кровоточат?              Он стоит за кухонной стойкой тем же днём и с нечеловеческой плавностью взбивает молочно-яичную смесь. А Кен сидит на высоком стуле рядом с седлом, украшенным бахромой. Именно в его руках нож, именно его палец истекает красным. И не соком вишни, из которой он собирался вызволить косточку. Потому что K не предвидел, что в единственный раз, когда Кен предложит помощь — он облажается. А мог, если бы думал о пластиковых ножах Барбиленда, а не об аквариумных рыбках. Либо витание в облаках заразно, и тогда репликанту стоит принять меры для предотвращения злоупотребления солнцезащитными очками. Либо в пакет путешествия по межпространственному временному континууму входят не только тошнота, но и экзистенциальный кризис.              В Барбиленде не бывает крови. И ничего удивительного, что Кен замирает, гипнотизируя царапину, как олень фары машины. Капля за каплей поток крови начинает ускоряться. Удивительно скорее то, что такие создания вообще способны выделять жидкости помимо слёз. K даже ни разу не видел, чтобы Кен посещал уборную за чем-то, кроме самолюбования. Это закономерно порождало вопрос, куда денется приготовленное ими мороженое. Но репликант не удивится, если объяснением послужат волшебные дельфины или открытый космос вместо внутренностей. Больше нет. Он оставляет миску с готовой массой и подходит к Кену, потому что тот понимает в этом мире даже меньше, чем K. Что поразительно, если проследить количество разбросанных по гостиной книг. Одна даже свисает с телевизора. Бережёт куклу от просмотра телепередач с тем же успехом, с каким олень останавливает машину, не лишаясь жизни.              Рана оказывается глубокой. Кен умудрился искоса отрезать себе часть подушечки вместе с ногтем. И, если присмотреться, в глазах-стразах под любопытством сверкают шок и ужас. K отходит за медицинским клеем и возвращается на кухню, которая содрогается под тремором пострадавшего. Он накрывает марлей фалангу и зажимает её с такой силой, что под ним пищат.              — Мы всё заклеим, — сухо констатирует K.              Кен больше не пытается отыскать зрительный контакт, вместо этого качается подобно воздушному рекламному танцору. Из его лёгких выходит продолжительный и высокий «хи-и», когда он отворачивается, будто он на самом деле был наполнен гелием и кто-то его продырявил ножом. Выглядит он при этом убеждённым, что пустота между ними каким-то образом заглушит звук. Из всех возможных сценариев K выбирает тот, в котором он ведёт себя как мудак. По меркам людей. Он просто ждёт, когда кровь остановится, дезинфицирует и приклеивает отрезанный кусок пальца по краям. Привык оставлять разбирательства с задетым людским достоинством на десерт. Почему-то они предпочитают, чтобы их сначала убаюкали и погладили по голове, а потом уже латали огнестрельное ранение. И, видимо, даже сами люди понимают нелепость своих эмоций в момент «икс», иначе запрограммировали бы его другим, верно?              — Ты страдаешь гемофобией?       — Чем?       — Ты боишься крови?       — Не знаю. Нет, — Кен подбирает кулаком скулу и сжимает челюсти, его нижнюю губу потряхивает. — Может быть?              Всё вокруг залито кровью. Будто отрезало ему не кусочек, а всю фалангу. И воняет при этом так, словно они того оленя решили приволочь домой и разделать, скрывая следы несчастного случая готовкой мясного пирога. K решает, что успокаивать жертву собственных амбиций разумнее не на разделочном столе и принимается вытирать разводы со столешницы. Собирается и Кена оттереть, но тот вырывается. Выуживает влажное полотенце из чужих рук и отстраняется, размазывая успевшую порыжеть массу по коже.              — Кен?              Тишина. Затем неудачно проглоченный всхлип (или рвотный рефлекс). K повторяет имя куклы ещё несколько раз, потому что она не способна намеренно не отзываться. Бинго. По вздутым венам на шее видно, как Кена распирает. Но отвечает он не словами, а гримасой и поджатыми губами.              — Тебя это так расстроило?       — Я мужчина, я с лёгкостью перенесу такую мелочь.              Он делает акцент на последнем слове слишком агрессивно. Очевиднейшая ложь, причём всё предложение.              — Тогда в чём дело?       — Ни в чём.       — Ты скажешь потом или сейчас?       — Разве ты не должен был подуть на рану и поцеловать её? — сдаётся Кен в унисон с собеседником.              K какое-то время скептично щурит глаза. Почти мычит и пожимает плечами, но останавливает себя. В отличие от DiJi, создание перед ним сарказму навряд ли подыграет. Или хотя бы поймёт.              — Это то, чего ты хочешь?       — Это то, что делают бойфренды-бойфренды.       Взгляд репликанта похож на тот, каким Кен одарил отрезанный кусок пальца.       — Не думаю, что это обязательный пункт в отношениях. Тебе стоит изучить этот вопрос получше.       — Тогда кто так делает?       В имплантированных воспоминаниях подсказки K не находит и качает головой.       — Не знаю. Но можем мы.       — Мы должны.              Совсем немного, но K улавливает намёк на приказ в его тоне. И, словно стебель, он отчаянно тянется к этому пластиковому солнцу. Он скучает по ощущению потери контроля над собственным телом. Утратив слово мадам, а следом и своё предназначение избранного, или хотя бы возможность участвовать в чём-то большем, чем он сам, K стал походить на только что вылупленного птенца. Ему повезло, что первым он увидел — и осознал, что действительно видит, а не бредит розовым чистилищем — Кена. Различи он командира в сквернослове, вокруг которого витает аромат шизофрении, кокаина и тяжёлых преступлений, всё вряд ли бы кончилось для репликанта благополучно. Как и для всего людского рода.              K берёт чужое запястье в кольцо, подводит к губам и окропляет рану воздухом, прежде чем припасть в лёгком поцелуе. Боль отражается на глабеле напротив. Но Кен покрывается пунцовыми пятнами и отнимает ладонь не из-за неё. Бегущий по лезвию считает задание выполненным и возвращается к готовке. А Кен молчит весь оставшийся вечер. Это странно. Как если бы мясной пирог встал и вернулся в дикую природу.              Возможно, пускать это молчание на самотёк не стоило. Но кто же мог предположить, что после трапезы добытого кровью мороженого Кен действительно последует совету: лучше изучит вопрос. Или что книги на полу по семейному благополучию окажутся вне зоны комфорта бездушной машины чуть больше, чем модные каталоги. Или что шансы K вернуться в свой мир равны нулю. Или что его пластиковый сосед по дому действительно является его партнёром. Возлюбленным. (Или что до суперкомпьютера в мясном мешке прописные истины дойдут только сейчас.) Если Кен вообще понимает концепцию отношений. За пределами «зацени, как я умею», «привет, Кей Ди» и объятий.              Велик шанс, что нет. Только через неделю его неудачных попыток внять наставлениям психологов становится понятно, что блестящий ум куклы захвачен обсессией, а не мимолётным увлечением. Попыток, потому что Кена очень легко увлечь чем-то... Но тяжёлые, шершавые коробки, требующие концентрации и до кучи не издающие звуков? Только через его спящее тело. Кукольный дух порывы познания не поощряет до такой степени, что Кен не назовёт даже название мультфильма, часы с которым стоят на полке с целой коллекцией наручных часов (он испугался досматривать первую серию Куража, так что, возможно, имеет место элемент вытеснения, а не поверхностности). И не скажет, какой породы лошади на плакате в их гостиной. Или чем отличается белок от протеина.              Тем не менее в один из дней своих разысканий Кен дожидается K после работы. Убрав предварительно разбросанные вещи и облокотившись на стойку, спрашивает, как прошёл его день. У того кофе льётся по подбородку. В тишине, прерываемой ударами бурых капель о кафель, K понимает, что Кен прочёл минимум строчку. Карта любви Д. Готтмана или язык внимания Г. Чепмена? Катастрофа, какое имя не подставляй. K вытирает пролитое бумажными полотенцами и коротко излагает отчёт. Кен криво кивает, явно ожидая другого. Затем, сохраняя энтузиазм, он молчит. Крутит талией, перекидывается через столешницу с вопрошающим взглядом, бурит в K дыру. И тот... спрашивает в ответ. Они обсуждают день. Видимо, пирог не только встал, но и отрастил крылья с волшебным рогом.              Стратегии противодействия у бегущего по лезвию нет. В конце концов Джои тоже часто экспериментировала с тактикой, выявляя его предпочтения. К привык к застенчивой педантичности DiJi. Вместе с куклой Mattel они действуют по принципу обучающегося ИИ впечатляюще схожим образом. Голография или пластик — разница невелика ведь. Репликант в обоих случаях молчит и отвечает что-то в духе «как тебе угодно».              Или не совсем. K не может выдавить улыбку на вопросы куклы о своих любимых фильмах и книгах. Во-первых, потому что у репликантов его модели не должно быть предпочтений. Во-вторых, чувство ностальгии сродни коррозии или струпьям. Все эти истории были просмотрены с кем-то, прочитаны для кого-то, спеты в унисон чьему-то идеальному, мягкому голосу. Под гудение проектора и имитацию дыхания, под удары влажных хлопьев об окно. В этом Лос-Анджелесе снега не бывает. И голограмм таких, чтоб ощутить статическое напряжение, тоже.              В своих порывах посреди ночи заняться йогой Кен прекрасен. И в последующей просьбе о помощи, когда глубокие ягодичные мышцы от статики сводит судорогой, тоже. K нравится крикливость, настойчивость, энергичность и искреннее желание куклы помочь. Даже если у неё не получается забить гвоздь для очередного постера. В этот раз с Фрэнком (Кен зовёт его Фрэнси) Синатрой, потому что Кен посчитал, что раз K нравится его слушать, то и смотреть на него понравится.              Но… K стоит ночью на кухне, упершись основаниями ладоней в стойку-остров. Его просто попросили принести стакан воды. Однако он замер, вновь ощутив разложение собственного идеального мяса. Прошло уже прилично времени с вмешательства стодевяностосантиметровой феи с перекрещёнными на спине мечами. И всё же он продолжает лежать на ступеньках в тени белого фонтана. Если заглянуть под тошноту и мигрень от каждодневного лета, найдётся ли в K что-то ещё?              K выглаживает нижнюю часть лица ладонью в попытке кожу стереть. Докопаться до искрящегося и рдяного, которое он по лоскутам вытянет и прочтёт свой генный код. Чтобы найти и вырезать лишнее. Что-то, что люди забыли убрать, когда стругали идеального солдата.              Два Нептуна выглядывают из-за угла. Звук выходит из-под босых ног, как из-под прерванной шагом лужи. Дыхание утыкается чуть выше лопатки K. Глаза Кена устремлены в потёмках туда, где должна быть мрачная синева репликанта. Сквозь стеклянные стены, за которыми похоронен двор с единственным деревом и кустами у ограды, не падает свет. Тучи скрывают что-то. Кен улавливает в воздухе дрожь. Но подуть и поцеловать то, что внутри, он не может. Поэтому придвигается к чужой спине, ложится на неё. Мнёт ладонями плечи, гладит живот и прижимается так плотно, как только позволяют искусственные тела.              Разница между ними всё же колоссальная, думает K. Это не похоже даже на влажную после улицы прохладу Мариетты. Это чёткий жар, вызволенный из-под одеяла, только чтобы согреть его. Так горячо, что футболка начинает пахнуть дождём и липнуть к коже уже через минуту. K опускает голову, выпячивая шейные позвонки, и задерживает дыхание. Прикосновения — не то, к чему он привык. Ласка напоминает волны у дамбы, удар за ударом смывающие в пучину. Только в этот раз K не кровоточит. Кен проводит по его шрамам на животе и рёбрах. А может, он всё ещё истекает кровью. Зачем иначе до него дотрагиваются так осторожно?              — Кен, что ты делаешь?       — Я не знаю. Тебе неприятно? — Кен кладёт подбородок на изгиб плеча и дышит в ложбинку под ухом.       K чувствует, как грудная клетка позади него расширяется, давит.       — Нет. Я сейчас налью воды и принесу, хорошо?       — Я хочу побыть с тобой.              Тон схож с тем, которым кукла возмущалась на пляже. K усмехается. Кен, услышав это, замирает. А затем изо всех сил стягивает своими жгутами чужую грудь поперёк и жадно смеётся:              — Вот видишь? Я помог!       — Да, ты молодец, — сухо соглашается K.              Растягивает губы ещё немного, когда его безрезультатно пытаются поднять. От похвалы Кен едва не задыхается. Зарывается между чужими лопатками лицом и хихикает, притоптывая. Это щекотно и неудобно. Но K не смеет спугнуть чужую гордость, потому что... Кен заслужил это. Немного взаимности. K разворачивается в крепких объятиях и прижимает его к себе ещё немного. Пока, наконец, искусственная кожа не рвётся и не смешивает их воедино.