За то, что только раз в году бывает май

«За то, что только раз в году бывает май За блеклую зарю ненастного дня Кого угодно ты на свете обвиняй, Но только не меня, прошу, не меня Этот мир придуман не нами, Этот мир придуман не мной Этот мир придуман не нами, Этот мир придуман не мной» Ци Жуну, если честно, надоела эта песня. Если быть ещё честнее, она конкретно задолбала, сидела прямо в печёнках и упорно оттуда не вылезала, прячась глубже. Как пару лет назад эта рыжая Пугачиха спела свою завывающую простецкую мелодию, так всем и понравилось. Послушали бы хоть раз что-то менее попсовое: любой самый грязный рок из гаража звучал свежее, интереснее и лучше. По крайней мере, для Ци Жуна, а его мнение, между прочим, самое важное. Причём всем в Союзе эта песня настолько понравилась, что начали пихать её везде, куда ни попадя, буквально ни к месту. Ци Жун без позора, даже с гордо поднятой головой спешил выйти из квадратного здания своего музыкального училища, больше походящего на коробку. Коробку с котятами, где их всех не успеют раздать и утопят. Самая скучная точка во всём городе, учитывая, что их город был далеко не весёлым местом в принципе. Если обычная школа в его маленьком дворе просто нервировала и попусту отнимала половину дня до обеда, хоть и давала взамен времяпровождение с такими же отбитыми друзьями, то музыкальную школу он откровенно недолюбливал и показывал это всеми возможными способами. Сколько оборудования было сломано, сколько занятий было пропущено, сколько выговоров было произнесено! Ци Жуна ещё не отчислили с гитары, кажется, по чистой случайности. Почему Ци Жун начал разговор с песни? Да потому что она везде, с каждого утюга и чайника, хоть их в окно бросай, хоть самого себя! И если слышать её где-то ещё было более менее терпимо, то после тяжёлой пары по сольфеджио, которую не получилось прогулять, это ощущалось, как настоящее издевательство. Её упорно пытались выучить дети помладше на пару лет из хорового коллектива, и их тщетное кудахтание было слышно за километр, когда идёшь по пустым коридорам к раздевалке и столь желанному выходу. Когда он проходил мимо незакрытого кабинета, Ци Жун думал, стоит ему то ли закрыть уши ладонями, то ли сблевануть прямо здесь, но решил ничего не портить бедолагам в этот раз и молча, хоть и напряжно прошёл мимо, ещё сильнее поспешив вниз. Музыка всё больше отдалялась, становилась еле слышимой, и дышать становилось легче, даже если отголоски все ещё доходили до острых ушей. «Придумано не мной, что мчится день за днём, То радость, то печаль кому-то неся, А мир устроен так, что всё возможно в нём, Но после ничего исправить нельзя» Ци Жун фыркнул и начал грезить поскорее ухватить свою кожаную чёрную куртку, которую признать среди крючков и чужих вещей было легче всего и свалить. Не домой, конечно, а шататься по каким-то помойкам. Естественно, выполнил тот при этом и свой любимый ритуал, который проводил каждый раз, когда выходил из этого дома, пропитанного печалью, тоской и отчаянием. Ци Жун вышел на дорогу, ведущую к трамвайной остановке и кратко показал средний палец, прежде чем ещё сильнее поторопиться: хотелось сбежать отсюда, ну, и ещё не спалиться на жесте, за который можно сильно получить. Теперь все страдающие дети остались внутри музыкальной школы, типичной, с жёлтыми стенами, облупленными от краски и с цветочными занавесками за окнами, а Ци Жун – снаружи. Вообще, всё в его районе было максимально уныло. Серые люди, устаревшие машины, жилые хрущёвки, скучные заводы, на которые даже на секунду посмотреть стыдно. А Ци Жуну, между прочим, семнадцать лет ещё летом прошлого года исполнилось – возраст самого расцвета бунтарства, эгоизма, алкоголизма и мыслей о том, чтобы застрелиться из дробовика в двадцать семь. Ещё десять лет потерпеть осталось. Всего лишь десять мучительных лет в этой адской дыре, куда, видимо, заслали всех грешников, а Ци Жун уже родился настолько отбитым, что его с рождения поселили сюда. Ну спасибо, восторг. Ци Жун долгое время считал себя единственным человеком в этой забытой провинции, который хоть как-то выделялся: кожанки, перчатки без пальцев, цепочки, значки, пыльные модные кроссовки и самый главный страх всех преподов – длинные угольные волосы до плеч. Узнали бы они, что Ци Жун ещё и пьёт, и курит, и травкой любит побаловаться – грохнулись бы без сознания. Он даже пытался сделать себе укладку, как у рокеров с запада, но с его тонкими волосами ничего не получилось, и пришлось косить под них во всём остальном. Ци Жун очень хотел бы тоже когда-то основать свою, самую крутую и неповторимую группу, где он отжигал бы на электрогитаре, да и петь тоже бы не отказался. Наверное, это было единственное, о чём он мечтал, кроме переезда. В их текстах не было бы тупой лирики, как у битлов, только настоящий хардкор и темы типа несправедливости жизни. Вот, Ци Жун уже придумал первые строчки: «Пугачиха, иди нахуй, в этой школе я всех трахал..». – Молодой человек, оплачивать будете? – поспешно вернул его в реальность голос недовольной, пропитой кондукторши, стоящей слишком уж рядом с местом Ци Жуна, тем более в полупустом красном трамвае. Могла бы и отодвинуться, учитывая, что ничего он платить совсем не собирался. – Да не, в другой раз. Сегодня что-то настроения нет. – отмахнулся Ци Жун, чуть хмурясь и вновь посмотрел через призму стекла, отодвигая ногой в сторону свою гитару в чехле и растекаясь по неудобному сиденью, даже не обращая внимания на женщину. В конце концов, в случае нападения тигра нельзя смотреть ему в глаза. – Слушай, ты как-то слишком уж много о себе возомнил... – спустя некоторое время молчания, поняв, что никакой мелочи ей не светит, начала причитать кондукторша, но Ци Жун лишь довольно улыбнулся, когда увидел свою остановку и быстро смотался, оставляя и её позади. Главное теперь не попасться на смену этой дуры, а то ещё отхватит лишний раз. Ци Жун готов признаться, только при условии, что этот секрет дальше по миру никуда не пойдёт: он ненавидит всю структуру его страны в корне. Опасно такое даже думать, но тот правда с нетерпением ждал, когда наконец Союз развалится окончательно, и вместе с ним рухнут хрущёвки, понурые лица в контрасте с цветными плакатами, нравоучения взрослых о том, что надо трудиться на общее благо, не мусорить, хорошо себя вести и слушаться родителей. А вот у Ци Жуна нет родителей, значит, и слушаться некого. Он мог бы попробовать подумать над словами старшего брата, но тот никогда не говорил ничего нового, лишь повторял одинаковые слова, как заезженная пластинка, а Ци Жуну ведь и с первого раза похуй. Чуть меньше, чем обычно, ведь брат – единственное, что он любил в этом бессмысленном мире, но все ещё слушать не собирался. Свой протест тот выражал по-разному: то перегрызётся с милиционером, то пойдёт на протест, то оденется вычурно, то вот, пойдёт лучше невесть куда, чем в Дом культуры и прочую занудную ересь. Сегодня, например, он снова решил отправиться в своё любимое заброшенное здание: на этом месте ещё давно, в незапамятные времена стоял детский дом. Символично, Ци Жун ведь сам, считай, детдомовский и над этим ржал – походу, душа тянет в родные места. Здесь всегда приходилось идти долго, достаточно, чтобы замарать кроссовки в грязи, начихаться от количества пыли и чуть не упасть пару раз, хватаясь за ветки кустов, несмотря на то, что, между прочим, на дворе уже стоял май, и в остальном пекло нехилое солнце, которое в данный момент лишь мешало. Этот месяц Ци Жун любил больше всего – заканчиваются все мучения, и начинаются настоящие приключения. Чем ему нравилась заброшка, что он там мог сидеть с утра до вечера, хотя знал каждую комнату наизусть? Сложно сказать. Наверное, здесь почти никогда не было людей, кроме редких скинов и странных типов, которые, впрочем, никому не мешали. А ещё ему нравилась сама атмосфера осколков стекла, обваленных стен, торчащих проводов, выбитых дверей, дурного запаха и рисунков повсюду. Чувствуешь себя, как дома. Среди хаоса, без всей этой чуши про единение и коммунизм. Наконец-то. Иногда в это милое место всё же заглядывала охрана, чтобы проверить бывший детский дом на наличие фриков, но Ци Жун либо оказывался не там, либо успевал скрыться куда подальше – рождённый бегать пизды не получит. Время шло к вечеру, дул лёгкий ветер, и Ци Жун, убедившись, что никому нет дела до неформального подростка, быстро залез внутрь через дыру в заборе, юрко и без осечек. Сам дом был достаточно большим, белым, но настолько старым, что уже был заметен кирпич в некоторых незаделанных дырках. Внутри антураж Ци Жуну нравился ещё больше, поэтому он всегда спешил залезть туда, походить по этажам, чувствуя, как пол почти что прогибался под ногами, залезть куда-то, упасть и преодолеть кучу препятствий из сваленных шкафов ради обычной комнаты со свастикой на всю стену. Если повезёт. Всё же, всё разрушенное, гнилое, дряхлое, но самобытное и абсолютно уникальное было мило жестокому сердцу Ци Жуна, потому что само отлично на него походило. Тот был главным фанатом того, чтобы найти шаткую лестницу, взломать замок и попасть на крышу, спокойно гуляя и свысока наблюдая за происходящим внизу, заодно выслеживая охранников, чтобы успеть сбежать и ещё гитару прихватить. Неудобно с ней получилось, конечно. Обычно он делал это, чтобы хоть как-то развлечь себя, но в этот раз впервые придумалось занятие поинтереснее – например, понаблюдать за сектантами. Что? Да, здесь они тоже есть, причём намного дольше, чем Ци Жун вообще гуляет по свету. Ещё с давних пор они оккупировали здесь определённый участок, и с этого момента сатанисты пару раз в неделю собирались тут в одинаковое время, чтобы провести свои жуткие оккультные штуки. И Ци Жун, если честно, всегда мечтал их увидеть хоть одним глазком. Посмотреть, как чертят круг из соли со звездой в середине, как группа людей в закрытой одежде читает заклинания, как они вместе приносят в жертву козла или девственницу: он не разбирался, но точно что-то из этого. Но в этот раз снова не успел. Зато застал одного после встречи, кажется, лично. Каким образом? Самым простым и случайным, ведь, как говорят, вся жизнь – это лишь череда глупых случайностей и разных неожиданных обстоятельств. Ци Жун слишком уж выдавал себя, громко и с характерным звуком ступая по земле, на которой валялись то трубы, то цельные куски пенопласта и ещё что-то такое же максимально не к месту. За всё время здесь совершенно ничего не поменялось, поэтому тот быстро привык к подобному антуражу и поспешил выйти в самую большую комнату с выбитыми окнами, чтобы расслабиться, посидеть и покурить в тишине. Ци Жун аккуратно, избегая всех ненужных препятствий, которые так и норовили вонзиться ему в ногу, прошёл через порог, – который, как обычно, остался без белоснежной двери, – внимательно осматривая окрестности, чтобы побежать, если вдруг увидит охрану. Однако вместо этого Ци Жун обнаружил здесь новую, доселе невиданную достопримечательность, от которой на пару секунд хотелось встать в ступор. На его любимом подоконнике широкого окна сидел высокий, худощавый парень его возраста, которого горе-музыкант уже успел в своей голове обматерить и подарить гордое звание дрыща. Чёрные длинные волосы ниже плеч, – Ци всегда мечтал о таких, но его ругали и почти насильно постригли, – яркие глаза с повязкой, тёмная закрытая одежда с кучей серебряных украшений и побрякушек: всё это мгновенно выдавало в нем неформала, да и не абы какого, а, похоже, местного сатаниста. Вот так занесло удачно, и не отделаешься так просто ведь. А вдруг Ци Жун из-за вторжения наконец выполнит мечту и побывает на жертвоприношении, но только в качестве самой жертвы, которую приносят? Губы были сухие и тонкие, нос – с заметной горбинкой, синяки под глазами оставались видны издалека, а мертвенно бледной кожей незнакомец походил на труп, однако отличался от него тем, что дышал. Только вместо воздуха вдыхал едкий дым: худые пальцы держали заканчивающуюся сигарету, а смрад от неё стоял, кажется, по всей заброшке. Так вот кто делает кассу этим говнюкам, которые за копейки выдают целую пачку мятного ужаса? Ци Жун сам был заядлым курильщиком, но скорее предпочёл бы задохнуться прямо здесь и сейчас, чтобы не ощущать такой аромат. И не получить пизды за появление в ненужном месте в ненужное время, конечно. Потому что юноша быстро его приметил даже в своей полулежачей позе, где спиной упёрся в стену, а ноги раскинул по всей длине подоконника. Недобрые зрачки глянули на него и с подозрением блеснули, а малый клубок дыма вышел раньше положенного, чтобы идиот с мятными сигаретами смог заговорить. Ци Жуна в этот же момент осенило, что он попал. Это точно не закончится ничем хорошим. Ни одна история, которая включала в себя заброшку, сатаниста или такой взгляд не заканчивалась счастливо, а тут эти компоненты соединились все и сразу. Везение уровень сто. Надо было домой ехать. – Ты чего тут забыл? Не видел тебя здесь раньше. – как ни странно, низкий чужой голос не звучал чуждо или агрессивно, хотя такая реакция была бы вполне естественна. Ци ожидал получить по лицу, но увидел только любознательный вид и слабую ухмылку. Этому припизднутому доверять точно нельзя, главное, не проговориться, какими словами его обзывают в голове. Ци стоял достаточно далеко, поэтому подошёл чуть ближе, проходя половину комнаты, которая была вся изрисована такими же бродягами, как он, которым мало восьми уроков и полутора часов самого убийственного предмета в музыке. На дворе уже стоял вечер, пели птицы, начинался романтичный закат, и Ци Жун поймал себя на мысли, что этот человек напротив – самое последнее существо на земле, с которым он бы хотел побывать в такой лирической обстановке. Даже если оно...не то, чтобы красивое, но ничего. Главное, что действительно выделялось из толпы, не было таким же пустым и тусклым. Ци Жуну нравились люди с неидеальной наружностью, с неровностями и пробелами. Внешне. А так людей он абсолютно ненавидел, конечно. – Я всегда хожу сюда, а вот тебя я здесь никогда не видел. Ты чё, из тех чуваков, которые тут демона призвать пытаются? – хмыкнув, вопросил Ци Жун. Нет, он, конечно, хотел узнать поближе про всю эту секту чисто из интереса, но обычно его желания полностью игнорировались свыше. Именно поэтому он давно не верил в Бога, впрочем, в их время это было и запрещено полностью. – И, видимо, получилось, раз ты здесь. – буркнули ему в ответ, и это вполне можно было считать за более грубую форму выражения «да, я среди них». Можно было так сразу и сказать, а не строить из себя пижона. Этот таракан на длинных ножках уверенности вообще не вселял, от него наоборот, веяло чем-то опасным: незнакомцу не хватало только огромной таблички в руках с надписью «со мной точно не стоит связываться, сбегай-ка лучше домой». С другой стороны, Ци Жун такой же. Язвительный, вредный, противный, липкий и попросту отвратительный – такие описания давали ему мимолётные люди в жизни, лица которых тот не утруждался запомнить. Но ведь это только ему можно! А если два таких отброса столкнутся и начнут общаться, то это будет настоящая катастрофа. – Ну спасибо. Ты со всеми так общаешься? – закатил глаза Ци Жун и всё равно упрямо сел на свой любимый подоконник, тем самым без слов заставляя курящего нехотя придвинуть к себе ноги. И куда ему столько роста? Ци по сравнению с ним, может, и не велик, но он в другом месте всё компенсировал. Тот всегда так отвечал на шутки о своём росте немного ниже среднего, причём настолько уверенно, что никто даже не думал проверять подобный факт. Ци Жун опёрся руками на край и специально занял себе больше места, чем требовалось, просто чтобы победить нового знакомого. Может, они и не знали имён друг друга, зато поняли всю гнилую сущность. Ци недовольно поглядывал на него порой, но всего на пару секунд, чтобы не спалиться, и, походу, чувствовал ответные метания взглядом. Да, жизнь – действительно лишь череда случайностей. Которая неизбежно привела Ци Жуна к тому, что он оказался здесь, на узком подоконнике в заброшенном детском доме с каким-то фриком на пару. – Нет, уникальное предложение. Только для тебя и только сегодня. – ответил невозмутимо парень, как будто его ничего не смущало и потушил сигарету об первое, что попалось, выкидывая окурок в разбитое окно. Даже с ним Ци Жун всё равно чётко ощущал такой ужасный запах дешёвого курева, что мечтал в один прекрасный момент потерять обоняние насовсем. На самом деле, совсем не уникальное: незнакомец вёл себя таким хамским образом буквально со всеми, так как близких у него почти никого не было. Просто этот полудурок с чересчур длинным языком, который ему однажды кто-нибудь да отрежет, мог заинтересовать его. Возможно. – Ты сигареты по принципу вони выбираешь? А я думал, вкус важнее. – с очевидным, но таким излюбленным сарказмом произнёс Ци Жун, вновь отводя зелёные глаза. Зелёный вообще был его любимый цвет, и в его виде это угадывалось достаточно легко, даже чересчур. Но незнакомец на его остроумное высказывание совсем ничего не ответил, хотя, между прочим, мог бы и оценить шутку, лишь многозначительно улыбнулся, обнажая пару небольших клыков. «Жуткий тип, – промелькнуло в голове, – ночью увидишь – испугаешься». – Давай хоть представимся. Меня Хуа Чэн зовут. – лишь мило перевёл тему парень, наконец называя своё имя спустя пару минут словесных перепалок, которые кончились вничью. Но это только сейчас, а впереди ведь ещё много раундов. – Имя дурацкое. – недовольно проговорил куда-то себе под нос Ци Жун, просто отчаянно желая найти повод придраться. На самом деле, нормальное. Не лучшее, но и не прям совсем тупое. Однако аргументы заканчивались, и в бой шла тяжёлая артиллерия. – А у тебя какое тогда? – спросил в ответ Хуа, несильно пиная его носком своего высокого массивного сапога, имея в виду что-то вроде «а ты чем лучше, оборванец чёртов?». Оппонент явно остался не в восторге от такого аргумента, но ещё сильнее нахмуриться и закатить глаза, похоже, уже не мог чисто физически. – Прости уж, не знакомлюсь с такими. У меня аллергия на странных чуваков с красными глазами, которые проводят жертвоприношения. – Хуа Чэн посмотрел на него внимательно на несколько секунд, а после вновь лишь усмехнулся, как ни в чём не бывало. Малец действительно его смешил, хотя обычно люди в своём естестве положительной реакции не вызывали. – О, да правда, что ли? А у тебя от них сыпь начинается или чихаешь постоянно? А в небольших количествах можно? А если я тебя трону, тебе станет плохо? Начал в ответ саркастично шутить Хуа Чэн и сам же тихо смеяться. Он приподнялся, переставая лежать и придвинулся поближе к Ци, зная, что лично ему отступать уже некуда: весомым препятствием оказалась непроходимая стена. – Давай проверим. – добавил Хуа и потянулся рукой к Ци Жуну, и, пусть тот ожидал худшего, возможно, даже полноценной драки, Хуа Чэн лишь взял одну прядь, которая касалась спины и накрутил её себе на палец, внимательно наблюдая за чужой реакцией на своё цирковое выступление. – Что-то не вижу изменений. Ты что, врёшь мне? – карикатурно и с актёрским мастерством удивился Хуа, а после начал также шутливо отчитывать, как совсем маленького и непослушного ребёнка. – Ай-яй-яй, как не стыдно. Старших нельзя обманывать. Ци Жун слегка дёрнулся и посмотрел на него со злобой. Его не слишком порадовало подобное поведение, даже если знал, что новоиспечённый товарищ, с которым они скорее походили на врагов, пытался отчаянно вывести его на эмоции. Повезло, что сделать это оказалось достаточно легко, даже стараться не пришлось. – Прекрати уже, а? Это тебе сейчас плохо будет. Я могу и морду набить за такое. – огрызнулся он, и Хуа Чэн приблизился к его лицу, вновь неприкрыто улыбаясь. Видимо, никто никогда не говорил ему ничего против, даже фингал такая противная букашка вряд ли зарабатывала из-за угрожающего внешнего вида и своих интересов, однако Ци настолько он бесил, что уже готов был попробовать на свой страх и риск. Встать первым в очереди, которая наверняка однажды станет нескончаемой. Слишком заметный, слишком открытый, слишком язвительный. Ци Жун, естественно, тоже, и кем его только не называли, но уж точнее не серой мышью или послушником. Однако и получал он за это вполне регулярно: в пьяных драках, в серых гаражах, в тёмных переулках, на чужих коммуналках, иногда по собственной воле, чаще без согласия. А этот Хуа Чэн уж слишком много о себе возомнил. Нет, он всё же оказался не прав. Не только имя дурацкое – весь Хуа Чэн в своей сути абсолютно дурацкий. Хуже человека, пожалуй, не придумаешь: занял чужую, забронированную территорию, навонял тут своими сигаретами из ближайшего ларька с седой женщиной во главе, теперь ещё и лезет и допытывается. Ему давно стоило бы прекратить играть с огнём, однако общался бы он тогда с ним? – Набей, я разрешаю. Но перед этим имя скажи, мне очень интересно. – как всегда, без тени серьёзности проговорил тот в ответ. «Какой любознательный прям», – подумал про себя Ци и и выдохнул. И долго его этим вопросом мучать собираются? Он не собирался оставаться в этой заброшке навечно, даже если она ему нравилась. Что это вообще за допрос? Проще сразу в него выстрелить и не мучать. – Ци Жун. Доволен? – всё-таки сдался тот, наблюдая за тем, как несколько секунд Хуа Чэн как будто осмысливал сказанное: отстранился, кивнул, пытался сразу же запомнить и оставить навеки в памяти, даже если они никогда больше не встретятся также случайно, как и сегодня. Хуа Чэн тихо, несколько раз повторил его имя шёпотом, даже если в этом абсолютно пустом здании всё было слишком хорошо слышно. Он словно пытался укоренить в сознании, попробовать его на вкус, вкус горький, кислый и острый одновременно. Но точно не скучный, а значит, судьба совсем не зря свела их в такую случайную пятницу. – Более чем. – наконец остался доволен Хуа, вновь откидываясь спиной на холодную стену. Рука так и тянулась к пачке, так как от безделья тот курил слишком уж часто, однако тогда он бы спугнул своего знакомого, как зашуганного бездомного кота, который всего боится и ненавидит ужасные запахи. Может, он и ужасный, но Хуа Чэн давно к нему привык и вписал в свой обычный график, не обращая внимания. Некоторое время они молчали, и Ци Жун наконец вспомнил про дом, семью, про то, как давно там не был и как ожидается повторение картины «возвращение блудного сына», или, если быть точнее, брата. Если Хуа никому не всрался, это не значит, что Ци тоже. У него не было никаких, даже самых простецких часов, а в обветшалом детском доме о настенных можно было только мечтать, поэтому он посмотрел на улицу, увидел закат и понял, что уже опаздывает: Се Лянь, его старший брат, всегда говорил возвращаться до захода солнца, где бы тот ни ходил, так как ночью становится уже опасно. Знал бы он, конечно, сколько раз любимый родственник незаметно проскальзывал и уходил из дома! Впрочем, ему и знать необязательно, иначе Ци Жун точно станет бездомным и станет жить в этом старом приюте, деля комнаты с сатанистами. Теперь он знал одного из них лично, и, пожалуй, совсем не мечтал о такой мучительной участи. – А вы в какое время здесь собираетесь? Ну, своей кучкой. Знаешь, чтобы точно не прийти сюда случайно. – усмехнулся впервые за долгое время Ци Жун, взглянув на расслабленного Хуа, который, кажется, уже успел почти заснуть. Или у него просто глаза слишком узкие, не разберёшь. Хуа приоткрыл веки, глянув на него с улыбкой и заметил, что Ци быстро сел в другую сторону и свесил ноги вниз, кажется, собираясь прыгать прямо отсюда, чтобы поскорее успеть домой. Да Се Лянь, с виду такой добрый и милый, может на самом деле таких люлей надавать за поздний приход, что никому и не снилось! А Ци знал, к сожалению, непонаслышке, поэтому и сильно спешил. – В пятницу и в воскресенье в пять. Приходи, не опаздывай. Я тебя познакомлю со всеми. – лишь пожал плечами Хуа, видимо, легко раскрыв истинные намерения Ци: планировщик из него действительно всегда был такой себе. Но Ци Жун только запомнил про себя даты, смотря вниз и начиная думать, как бы ему помягче приземлиться. – Больно надо. – попытался оправдать себя парень и сразу перевёл тему, вновь привлекая столь любимое и известное внимание. Ему нравилось чувствовать себя главным, важным и замеченным, поэтому улыбнулся хитро, накидывая на спину чехол с музыкальным инструментом внутри. – Спорим, прыгну со второго этажа и даже синяк не получу? Хуа Чэн вновь приподнялся на руках и глянул вниз, наблюдая небольшую лужайку с милыми цветами, куда раненный Ци Жун бы точно не вписался и примерно прикинул, после чего посмотрел в блестящие изумрудные глаза в последний раз. – Спорим. – с такой же приподнятой интонацией принял вызов Хуа, однако закончилось всё ещё быстрее, чем ожидалось: в эту же секунду Ци Жун спрыгнул и неудачно приземлился, расшибая себе всю коленку. Он громко выругался, садясь на траву и осмотрел больное место, замечая неприятно-синее пятно, которое постепенно растекалось по коже, и из образовавшейся царапины начинали капать капли бордовой крови. Даже школьные брюки умудрился испачкать. Ци Жун, в целом, легко бы принял подобное поражение хотя бы потому, что кучу раз получал ссадины, синяки, даже несколько шрамов осталось, если бы не смех откуда-то сверху. Ци отлично знал, где находится его источник, – пострадала не голова, в конце концов, а то она и так пустая, – поэтому только фыркнул, не глядя на своего знакомого. Даже не удосужился узнать, в порядке ли всё, настоящий эталонный мудила! Ци оттряхнулся, встал с земли и проверил, что гитара, в отличие от хозяина, более менее цела, – в деле музыканта это было самое важное, хоть умри, но гитару не трожь, – и молча, приняв всю печаль проигрыша, отправился домой, лишь закатывая глаза на крики из разбитого окна. Нет уж, он даже не обернётся. – Ну что, как полетал? Выиграл спор? – придумывал на ходу колкие фразы Хуа вперемешку со своим искренним, более тихим смехом, который он, между прочим, мог бы и сдержать из уважения. Ну и пусть хоть передохнет в своей заброшке. Хуа Чэн в другой день обязательно у него получит. Ему просто повезло, что сейчас Ци нужно ехать к себе.