Love is everything

На каникулах у Тихонова случается самое странное его состояние, когда он не знает ,куда себя деть. Оно странное, оно же и ужасное. Кошмарное даже, потому что осознание, что он пролеживает время, за которое мог бы сделать что-нибудь полезное, внедряется в мозг так плотно, что всякий раз дает о себе знать, врываясь в будни Ильи головной болью и тревожностью. Это приводит к тому, что буквально каждый уголок в квартире блестит, мать, приходящая с работы, с улыбкой хвалит и благодарит сына, а сыну скорее самому следует поблагодарить ту закономерность, благодаря которой в любом помещении со временем образуется бардак. И проблема, наверное, заключается так же в том, что времени он давать не готов. Чем чаще поддерживаешь порядок — тем дольше он остается, поэтому уборка давно ничем не помогает. А все, вообще-то, верится вокруг времени. Абсолютно, мать его, все, потому что даже если уроки с репетиторами по французскому и английскому как-то спасали пару разу в неделю, то это длилось лишь шестьдесят минут в день. И ему недостаточно той занятости, которую ему обеспечивали. Во время школы можно занимать свободное время учебой, подготовкой к экзаменам, но не тогда, когда о ней уже как месяц и след простыл. О поступлении в ВУЗ он думает куда чаще, чем можно впринципе представить, и эти мысли как-то спасают. Отвлекают, пока он планирует все, что будет происходить. У него весьма гибкий разум и воображение, поэтому он в силах представить абсолютно любые обстоятельства и решения, с помощью которых он будет выкручиваться из них. Но, как вновь он убедился в чем-то за это лето, так это то, что даже очень развитая фантазия может в один момент просто закончиться. Потому что дополнять нечем. И Илья Тихонов находил своего рода спасение только когда собирался с командой на спортивной площадке с волейбольным полем и сеткой для игры, чтобы либо тренироваться, либо просто кидать друг другу мяч. В целом, выбираясь с друзьями на прогулки, он чувствовал не такую сильную вину за свое безделье. Вместо этого он чувстовал, что его друзья — долбоебы. Запыхавшийся Костя Аверьянов опускается на скамью и вытирает лоб, покрывшийся испариной, задрав голову. — Емае, — выдыхает он, будто только что совершил какое-то самое крутое, на его взгляд, преступление, за которое его посадят на пожизненное. Но они с Юрой лишь сперли дыню с рынка и бежали до тех пор, пока Костя не решил, что можно остановиться. Рома с Ильей благополучно сделали вид, что не знают их и мирно прошли мимо торгующей овощами и фруктами женщины, не отхватив при этом по затылку за своих друзей. Однако, поняв, что два идиота убежали слишком далеко, приняли решение бежать следом и продолжилось это до тех пор, пока они не все-таки не догнали друг друга. Маршрут лежал до парка, потому что он находился ближе всех, а парни все-таки позволили себе не бежать, словно от стаи собак, а спокойно идти. — Она даже не заметила, что вы сперли ее. — Илья уже не знает, говорит он это с укром, что они бежали так долго просто без особого смысла или как факт, чтобы показать всю глупость их положения. Но единственное, что вызывает это заявление — смех. И он смеется тоже, ибо с этими бабуинами вести себя так глупо и по-идиотски Илье кажется чем-то правильным. И он доверяет, отдается ощущениям. Юра для всех всегда был странным. Но когда он приносит откуда-то нож, чтобы разрезать дыню, никто не спрашивает, где, черт возьми, он откoпопал его, учитывая, что они находятся в городком парке, где поблизости максимум можно сахарную вату купить. Это просто Юра и все давно привыкли к тому, что он адаптируется буквально везде и всегда в состоянии найти то, чего не могут найти они — бедные мамины сыночки-корзиночки, не знающие толку в самостоятельности. И они знают, в принципе уже давно не пытаются узнать и уж тем более понять. Пока они жуют дыню после нескольких километров бега с плодом, им всем уже особо плевать. — Ну, все, пожрали, значит, надо опять ходить. — возгласил Исаковский, когда от украденной дыни остались они кусочки порезанной кожуры, которую они благополучно выкинули в урну. Парни тяжело вздыхают. — Иди в жопу, мы только поели. — отмахивается Илья, развалившийся на лавке вместе с Ромой и Костей. — Так я ж и говорю. Ходишь и у тебя быстрее переваривается пища. — В жо-пу. — повторил по слогам Тихонов. И Юра показал ему средний палец, недовольно окидывая взглядом друзей. — Ленивцы. — Эй, мы заслужили. Ты, вообще-то, тоже. Падай с нами. — Костя подвигается к краю лавки, освобождая место между собой и Ильей, хотя его итак вполне достаточно. — Нет, вы воняете. — Извини? — вскинув бровь, Тихонов звучит угрожающе. — Ты особенно. — Будто сам благоухаешь. — а Рома звучит совсем не злорадствующе. Все уверены, что если бы это сказал, например, тот же Илья, фраза была бы в разы презрительней. Но в тоне Ромы нет никакой пренебрежительности, он открыто смеется и по одному его виду ясно, что он не имеет ввиду что-то в этом роде. Это же Рома. — Не знаю, лично я источаю лишь ароматы цветущих розовых пион и терпкого шоколада. — нарочито выдавленным, — чтобы походить манерой на гламурную мамочку, — голосом вклинивается Костя, проходясь пятерней по волосам с таким видом, будто сейчас встанет и пойдет на красную дорожку. И они вновь убеждаются, что смех — заразен. Стоит прыснуть Юре, так ржачем заливаются все четверо, и это ощущается даже круче любых перепалок. Это по-особенному, Исаковский почти привык к таким моментам, они настоящие. Такие живые, реальные. Ему кошмарно не хватало этого раньше. Солнце почти опускается за горизонт и кидает на парк последние свои лучи. Юре не нравится слово «последний», будто после него уже ничего не случится. Потому что все закончится и ему придется забыть, придется понять, что все не так уж и часто имело хоть какой-то смысл. Юра всегда считал, что «последнее» всегда будет лучше. Потому что судьба дает возможность насладиться в один единственный раз тем, что ты видишь впервые и больше никогда не прочувствуешь и не познаешь этого вновь. И сейчас он не думает, что все закончится. Он вообще давно перестал гадать, когда всему придет конец и ему придется вновь уйти. Когда-то он был уверен — судьба сама все решит. Однако смеясь с друзьями, почти чувствуя ног от того, как много и долго он гулял с ними, Юра не хочет даже знать о том, что она может что-то там решать за него. Потому что она только в его собственных руках, только он может знать, что будет дальше и это то, что ему подвластно. То, что принадлежит только ему и Юра давно потерял счет времени того, сколько он искал что-то, что могло быть для него. На что он мог бы повлиять, что сумело бы внушить ему, что это только под его влиянием. Юра так тщательно искал это, что только спустя время, оказавшись в новой — ему не нравится слово «последняя», но это действительно последнее его похождение, — команде. Оказавшись в кругу людей, ставших немного ближе, чем просто сокомандники. Он понял, что искомое всегда было с ним. Всегда было в отражении зеркала, всегда было в его пальцах, потому что оно были ими. Всегда было в запутанных волосах и заебавшемся лице. То, что пренадлежит ему, всегда было им самим и ему хорошо от мысли, что это действительно так. Солнце оставляет свои последние лучи света и Илья старается от них скрыться, прикрыв лицо ладонью. Рома что-то щебечет Косте, и, если бы Юра не завис, он бы посмеялся вместе с ними в очередной раз за этот день. У Ильи Тихонова в глазах всегда что-то есть иное. Они практически черные в порыве гнева, темно-карие под приглушенным светом настольной лампы, порой — сейчас, например, — отливают янтарем, когда он щурит свои эти глаза на солнечных лучах. А глаза Юры всегда одинаковые. Тихонов привык к тому, что они холодные, практически ледяные. Если бы взгляд мог влиять на температуру, то везде, куда посмотрит Исаковский, начиналась бы вечная зима, которая заканчивалась примерно никогда. Глаза Юры безрачличные, уже привыкшие и неудивляющиеся, казалось бы, вообще ничему. Не потому что они видели все, что могли бы увидеть — это физически невозможно, — а больше из-за нежелания видеть уже вообще ничего. Илья Тихонов уверен, что будь у этой хуманизации недосыпа возможность больше никогда не выходить на контакт с людьми и уйти отшельничать в лес — он бы даже не собирал вещи, а просто запиздил в любую свободную избушку. И он уверен, что синяки под его глазами никогда не были поцелями Луны, или как там говорят авторы статей в интернете, рассказывающие выдуманных особенностям внешности какие-то значениях и названий. Это больше потому, что он давно привык быть счастливчиком, ухватившим поцелуй солнца, причем такой смачный, глубокий, возможно, в засос даже. Синяки Юры выглядели болезненно. Сам он выглядел ужасно, когда только появился в команде. И Илья часто думает, что, вероятно, Юра видел его точно таким же — заебанным и почти выдохшимся, сколько бы не всилял себе насильные отголоски мотивации, которые могли бы позволить не подавать виду собственной усталости, которая сочилась из него, как каша из горшочка с той самой сказки, а он не мог сказать «горшочек, не вари». Илья уверен, что перед друг другом они выглядели ужасно. С ними не что-то не так, они не то чтобы и стремные. Илья так считает только потому, что они были уязвимыми. Уязвимость видел Юра, когда тащил Тихонова вместе с Костей до медсестры, пока он прибывал в обмороке от очередного переутомления из-за стресса и отказа себе в отдыхе. Когда сидел с ним до тех пор, пока он не очнется, за какие-то три сотки, которые ему, вообще-то, так и не отдали. Илья видел уязвимым Юру, когда нашел его в ванной, в которую упал из-за собственной тупости и выпитого алкоголя, с чего его въебало так сильно, как давно не въебывало. Когда так же тащил пьяную тушу до кровати и в малой, но в какой-то мере, старался сдерживать себя от колкостей и принять попытку помочь. Когда увидел в глазах — тех самых: холодных и льдистых, — то же, что когда-то видела его мать, что видел его отец, брат, что видели порой его одноклассники, когда Илья смотрел в тетрадь с оценкой в балл ниже пяти. Когда Илья увидел в глазах Юры страх, услышал его в голосе и — о, господи, пускай это была и останется просто его собственная паранойя, — мольбу. Когда Илья положил свою ладонь на чужую руку и едва ощутимо сжал, просто чтобы дать возможность зацепиться за реальность, а не галлюны от алкоголя, смешанного с таблетками. Потому что знал, это — все, что он мог дать. Просто возможность, просто шанс. Потому что он не знал, как иначе. И потому что Юре нужна та реальность, в которой окажется Илья и будет в ней любым своим присутствием. Поэтому, да, они оба просто паршивцы, а Илья порой действительно думает о себе в хреновом ключе, зачем-то приплетает и Исаковского. Нет, это не попытка доказать себе, что он действительно может быть таким. Стремным, разумеется. Просто Юре нельзя давать эту сраную возможность расслабить булки даже в своих мыслях, ибо забудется — Илья уверен. Они не смотрят друг на друга одновременно, но удается ловить моменты, когда кто-то отводит взгляд в сторону, будто уступая и молча говоря «на, смотри, пока разрешаю». И Юра начинает допускать мысли, что ему пренадлежит не только он сам, но и эти мимолетные переглядки с Тихоновым, который почти всегда по-глупому щурится и он точно не контролирует это. Оно и к лучшему. Лицо Ильи смотрится лучше, если он не хмурится в напряжении, а делает что-то такого типа, когда ему действительно хорошо, и он считай на грани того, чтобы расплыться в самой счастливой и довольной улыбке. Ноги ватные, голова трезва, руки в карманах, все четверо идут по домам, потому что Карине Аверьяновой срочно нужен брат дома, а парни не в настроении гулять без кого-то, кто когда-то стал частью их компании. Не потому что скучно, потому что не так, как нужно им всем. Аверьянов заходит домой первым, простившись с товарищами, а дальше Илья, Рома и Юра идут сами, даже не имея понятия, о чем говорить. Они привыкли к молчанию и оно уже давно не кажется неудобным, не заставляет чувствовать неловкость. Поэтому ничего страшного в том, чтобы довести всех до дома, не проронив ни слова, нет. — Мне молоко надо взять и корм кошачий. — вбрасывает Исаковский, когда они проходят мимо продуктового. — Пошли тогда. — Рома пожимает плечами и поднимается с парнями по ступенькам, прежде чем зайти в магазин. На фоне стемневших улиц, белый свет ламп в супермаркете кажется ослепляющим. Магазин закроется совсем скоро, поэтому никто не медлит — Юра отходит к холодильникам, где хранится вся молочка и другие продукты, которые следует держать в холоде, когда как Илья с Ромой бродят между полками с напитками. — Блин, я тут и останусь, на улице холодно. — хихикает Субботин рядом с другом, имея в виду то, что в маркете на удивление теплее, чем за дверями, и поддевает пальцами бутылку воды с лимоном. — Ты не замерз? Илья поворачивает на него голову, вскинув брови, будто до того, как его спросили, он не существовал в этом мире даже каким-то намеком. Однако суть вопроса улавливает сразу. — Не, — качает головой. — по ночам всегда холодно, что уж тут. — он мечется взглядом по ряду газировок в холодильнике и выбирает из всех претендентов банку колы без сахара. — Но мне нормально. Рома хмыкает, разглядывая бутылку в руках. — Это тебя любовь греет. — с улыбкой произносит и, наверное, даже не предпологает, что Илья не услышал долю иронии в его голосе. Не сказать, что это было в серьез, но Тихонов отчего-то задумывается, закрывая дверь холодильника. И усмехается, словно услышал нечто самое глупое и нелепое выражение за сегодня, слабо качая головой. В отрицании или еще каком-то чувстве — не знает. Ни он, ни Рома. Просто кажется, что лучше посмеяться. Юра находит их с пятью пачками корма и коробкой молока в руках, будто взглядом говоря «ну, я все». Они это «все» понимают сразу, кивнув и направившись к кассе по белоснежному кафелю. — Давай, я заплачу. — Илья забирает с рук Ромы бутылку воды, а затем пытается сделать то же самое с продуктами Юры. У него бы точно получилось, если бы Исаковский не отошел назад и не отказал ему. Если Субботин уже давно привык, что спорить с Ильей, когда он собирается заплатить за него — бесполезно, то Юра, вообще-то, тот еще баран. — Я сам. — Я не спрашивал. Исаковский крепче прижимает к груди бутылку и убирает от Ильи подальше руку, в которой держит пачки жидкого корма для кота, упрямо буравя глазами Тихонова, получая в ответ такой же, но уж теперь хмурый и недовольный взгляд. — Вы безнадежды. — обреченно вздыхает Рома, кивая кассирше в немом привествии. Она на этим пару минут сегодня станет единственной, кто, возможно, поймет его. Илья протягивает руку и требовательно смотрит на Юру. Всего пару часов назад они пытались посмотреть друг на друга как можно незаметней, потому что то, с каким взглядом они это делали, было странно. Сейчас между ними уже все так, как они привыкли, поэтому Юра даже рад так дальше испытывать Илью, а Тихонов, наверное, в меньшей мере не против того, чтобы Исаковский и дальше упирался в рога. — Юр. — поднадачивает и сжимает пальцы ладони, прежде чем вновь разжать показать раскрытую руку, в которую парень должен положить корм. И в этом нечто раздражительное. Юра рад, что так и есть, потому что он может закатить глаза и всё-таки сдаться под чужим напором. Уже на кассе Тихонов платит за покупки друзей под лукавым взглядом кассирши — та, вместе с Ромой, все-таки стала свидетельницей не успевшей завязаться перепалки. А когда оплата проходит, все трое забирают продукты уходят из магазина, поблагодарив и простившись с женщиной за кассой. — Как дома буду, переведу тебе деньги, сейчас инет не ловит. — кидает Исаковский, выходя на улицу. — Я тебе кабель от вай-фая перегрызу. — Илья говорит серьезно, без намека на шутку или сарказм, хотя Юра его точно слышит. Хоть что-то осталось по-старому. — Юр, тебе только смириться остается. — утешающе итожит Рома, открывая свою бутылку и отпивая с горла глоток. Исаковский вновь закатывает глаза в немом раздражении и после этого они молча ведут Рому до дома. У Субботина привычка — если он прощается, то не жмет руку, как когда здоровается, а обнимается. И объятия с ним отчего-то сбавляют ту долю кипящих эмоций, оставляя после себя спокойный и теплый осадок. Рома точно знает, что они идут дальше сами. Вдвоем. Без него. И только чтобы они не подрались, дает дозу в малой мере успокаивающих объятий, будто это действительно поможет. И помогает. Потому что они оба будто смягчаются после этого, прощаясь с Субботиным и направляясь дальше. Вновь молчат, шаркают по асфальту и, очевидно, молчание между ними — единственное, что сейчас безопасно. Все четверо уже давно привыкли к тому, как Илья уходит домой последним, проводив всех до дома. И если Исаковский мог когда-то отстоять свое право самостоятельно платить за себя в магазине, то в этом случае он безоружен. Холод от пачки молока неприятно обдает ладони, которые над коробом и без того подмерзли в прохладе позднего вечера. Юра перекладывает бутылку из одной руки в другую, чтобы дать одной из них возможность согреться, чередуя свои ладони. — Давай понесу. — Илья без особых усилий забирает молоко из рук Исаковского, заметив его переминания. И у Юры уже нет сил спросить с ним. — Замерз что-ли? — Нет. — выдыхает в ответ, качая головой. — Нормально. Тихонову такой диалог уже знаком. — Тоже что-ли любовь греет? — он не смотрит на него, сунув одну руку в карман, а в другой все так же оставив бутылку с молоком. Пальцы морозит совсем немного. Нормально. А Юра наоборот — смотрит и не поймет, что это было вообще. Не понимает до тех пор, пока Илья не прыскает не заливается тихим смехом. Юра осознает, что он безнадежен, так же, как и сам он, а Рома, вообще-то, очень даже прав. — Только она и греет, конечно. — с сарказмом отвечает и вскидывает брови, будто сам с удивлением отреагировал на то что сказал. — Смотри, нос не подпали. — Тебе щас оторву, чтоб сразу. Тихонов в ответ фыркает, а пока они дурачатся, то доходят до подъезда, где проживает Исаковский уже как второй год. Кошмарно лишь то, как летит время, как быстро они идут, и как отчаянно никто из них этого не замечает. Находясь наедине они оба ощущают себя идиотами, но, очевидно, так оно и есть на деле. Юра освобождает правую руку, распихав пачки корма по карманам и забирает бутылку у Ильи, прежде чем протянуть ладонь. У Тихонова она оказывается теплее, когда Исаковский пожимает ее на прощание, но не спешит с тем, чтобы отпускать ее, только потому что этого не далает и Илья, держа чужую руку в мягкой хватке собственных пальцев. И опять смотрят друг на друга. Точно так же, как и каждый раз, когда у кого-то из них — чаще всего «кем-то» становится Илья, — другая рука начинает совсем мелко подрагивать. Поэтому она всегда прячется куда-то так, чтобы ее не было видно. И слава богу, что Илья давно допил свою газировку, потому что он может сунуть эту предательницу в карман. Глаза Тихонова практически черные, но он даже не злится и не пытается сдержать рвущийся наружу гнев, к которому он привык и который он ненавидит всем нутром. Юра чувствует, что он сейчас спокойней некуда и, — дай бог, чтобы это была просто усталость после насыщенного дня, — как чужой большой палец поглаживает тыльную сторону ладони. Совсем едва, если бы Исаковский не был таким чувствительным рядом с ним, то точно бы не понял. Однако они оба почему-то чувствуют. Каждую секунду, каждую ее долю. Это куда легче, когда глаза цепляются друг за друга, потому что остальное сходит на слабое «нет», хотя все равно имеет смысл. Имело с самого начала. Они отмирают, когда Тихонов сам невольно сводит взгляд на их руки, желая просто посмотреть, как это выглядит, и выделяет этому самую меньшую часть мгновения, которую может себе позволить. Лишь бы запомнить и впитать в себя ощущение слегка прохладной ладони Юры, которая согрелась за такое малое время. Они уверены, в настоящем времени это длится не больше трех секунд. Но там, где они находятся, пока пялятся друг на друга, это не прекращалось бы целую вечность, просто потому что там они хозяева своего времени. Тихонов сразу же отпускает его и неловко отводит взгляд в сторону, не в силах вновь встречаться с голубыми омутами. Юра прощается, и ему говорят тихое «пока» в ответ, но в ушах Ильи все звучит так будто он под глубоко водой. Теплой такой, где он медленно-медленно плавится, расплываясь с каждой секундой все стремительнее. Лицо горит, а руки мелко подрагивают, будто у него лихорадка. Из этого состояния его выдергивает только звук захлопнувшийся двери в подъезд, дающий возможность прийти в себя. Ночью, даже летом, точно прохладнее, чем днем. Но Илья не мерзнет — что-то греет. Хочется верить, что Юру от холода спасает то же, что Тихонова. И это принадлежит им.