Нужен

Жене думается — это дело его доведёт. Они пытаются поймать его уже месяц и всё безрезультатно. Маньяк похищает девушек из клуба, а на утро их находят по частям в разных концах города. Собирают, как грёбаный пазл без углов и с недостающими деталями. Ни улик на него, ни зацепок. Только название заведения… и четыре жертвы за месяц. Девушки — молодые совсем. Им бы дома сидеть, учиться, да жизнь свою строить. Ублюдка хочется посадить скорее. Да только они вечно опаздывают. Жене не страшно. Просто злит стоять на одном месте и бездействовать. Боков привык работать быстро и решительно. И это кажется абсолютно несправедливым и ужасающим — что маньяк гуляет на свободе. Девчонкам по двадцать-двадцать пять. У них всё могло быть хорошо: парней бы завели, подружек бы целовали, на концерт каких-нибудь «Руки Вверх!» сходили бы… Чем там ещё занимаются девушки в этом возрасте? Ему хочется напиться. Уйти от всей этой безнадёги в бесконечное отшельничество. Желательно — в тайгу. К медведям. Он курит уже третью подряд, а внутри всё жжёт от понимания, что остаётся лишь планомерно искать ответы… и ждать, пока этот урод ошибётся. Женю точно это дело доведёт до ручки. Хотя, прямо сейчас ему кажется, что его быстрее доведёт Ваня Злобин. Наивный, дурной, искренний и честный до скрежета в зубах. Смотрит своими щенячьими глазами — и душу всю вытряхивает. Боков даже понять не может, что именно его в нём раздражает и притягивает одновременно. Иногда просто накрывает так, что кажется — без пузыря не справиться. Змеи будто под кожу лезут, ломают изнутри — от желания уберечь. Огородить его от этого пиздеца. Чтобы ушёл, наконец, из полиции. Девушку нашёл нормальную. Забыл дорогу в отдел. Но парню не объяснишь. Он, как бык на красную тряпку, рвётся в бой, расследовать, спасать. И ужасно похож на самого Женю — пару лет назад. Наверное, у всех в полиции одинаковые психотравмы. И ему бы объяснить Злобину, что не стоит оно того… Но сам первым поддерживает все его версии. Сам предлагает выпить. Сам учит, как сообщать новости родителям погибших девушек. Магия какая-то. Отдел активно обсуждает дело. Ваня подкидывает мысль — ловить на живца. И Райкина его поддерживает. Впрочем, она быстро переключается с него на обсуждение — кто бы это мог быть. Варя не подходит — она криминалист. В полевой работе у неё нет ни опыта, ни нужных навыков. Это может быть рискованно. Сама Надежда, как бы ни хотела, тоже не подходит на роль юной девушки. Почему-то спорит она с криминалистами — и на повышенных тонах. Боков и Злобин сосредоточенно молчат. Ваня изучает дело. Женя изучает Ваню. Ему бы не в полиции работать, а на сцене — шекспировских мальчиков играть, — думает Боков, плавно пробегаясь взглядом по напряжённому лицу. Длинные, густые ресницы. Хмурые, аккуратные брови. Тонкая шея, скрытая широким горлом свитера. Ваня будто создан из хрусталя — тронь, рассыплется. Но за внешней хрупкостью — силы как у броневика. Того гляди, разнесёт всё и камня на камне не оставит. Подготовлен он отменно — это Женя уже успел выяснить за всё время работы с ним. Он почти женственно убирает скользнувшую на лоб прядку слегка отросших волос. И Женя, будто смаргивая морок, вдруг понимает — вот оно. Женственно. Райкина замирает, прослеживая взгляд Бокова — и понимает без слов. За ней, похоже, цепляется уже весь отдел: и криминалисты, и даже дежурный. Ваня, видимо почувствовав на себе чужие взгляды, отрывается от бумаг, оглядывает окружающих и резко качает головой: — Нет! — он смотрит на женщину, та просто кивает. — Надежда Семёновна! Нет. — Переводит взгляд на улыбающегося Бокова и, словно понимая, что поддержки ждать неоткуда, предпринимает ещё одну попытку: — Я даже не девушка. — Но очень похож. Парик, платье, макияж — и ты уже мисс Вселенная, — Женя усмехается, пытаясь спрятать тревогу. Парень толковый, но опыта всё равно недостаточно. Жаль, выбора нет. — Жень… за комплимент спасибо, но… может, мы поищем другие способы? Пожалуйста… — впервые, наверное, Женя слышит, как Злобин трусит. Он сам трусит, если честно. Но этого допустить нельзя. Потому он подходит к его столу, наклоняется так низко, что они почти касаются друг друга носами, и шепчет — так, чтобы он точно услышал: — Как там Дина поживает? — Боков выжидает секунду. — Твоя сестра может оказаться на месте этих девушек. Ты этого хочешь, Ванечка? Тот слабо мотает головой. Женя продолжает, уже мягче, но так, чтобы пробрало до костей: — Тогда соглашайся, красотка. — Он шлёт ему воздушный поцелуй и возвращается на место. Лишь когда Райкина неловко прокашливается, он наконец отводит взгляд от напуганного Вани. В гробовой тишине отдела звучит тихое, почти неслышное Ванино: — Я согласен. — Хорошо, — подаёт голос Надя. — Варь, потренируй Злобина. Варя переглядывается с дежурным и быстро кивает. — Гордеев, передай айтишникам, чтобы начали готовить оборудование. — Тот молчаливо соглашается. — Боков, на тебе вся ответственность. — Женя салютирует пальцами. — Вань… — она на секунду мешкается. — Удачи. Ваня, у которого, кажется, снова вот-вот случится паническая атака, хлопает глазами. — Всё. Все свободны. Начнём через два дня. Готовьтесь. В кабинете остаются только Боков и Злобин. Тот смотрит на Женю как на врага народа и молча выходит из помещения. Жене почему-то хочется извиниться. Делать этого он, конечно, не собирается. На следующий день Боков застаёт Ваню и Варю в одном из кабинетов. Тот — ругаясь и матерясь — пытается научиться ходить на каблуках. Варя тоже ругается, бьёт его шарфом и машет руками, как дирижёр перед оркестром. — Как вы вообще ходите на них?! — фыркает Ваня, останавливается и зло смотрит под ноги. Шаг, второй, третий… на четвёртом нога подворачивается — и он летит вниз. Женя в долю секунды оказывается рядом, аккуратно подхватывает его подмышки. И они снова так близко, что можно услышать бешеный стук сердца Злобина. Тот смотрит на него расфокусировано, дышит часто, почти в самые губы, и взгляд мечется по профилю Бокова — от линии скулы до уголка губ. У Жени сердце пропускает удар. А проклятые змеи обвивают горло и дышать кажется невозможно. Последний раз такое было, когда он встретил бывшую жену. И, чёрт возьми, Жене это не нравится. Варя хмыкает и шепчет под нос что-то вроде: — Вовремя ты его поймал… Они шарахаются друг от друга слишком резко. Ваня, всё ещё неуверенно стоящий на каблуках, заваливается назад. Женя тянет его на себя, снова прижимая ближе. — Ванечка… ты действительно дама в беде? Или просто хорошо вжился в роль? — Боков бровями играет, не спеша отпускать. — Просто ты хороший рыцарь, — Злобин улыбается не под стать фамилии — задорно и совсем не злобно. И не отстраняется. Женя не знает, что на него находит, но он делает то, чего никогда бы не позволил себе ни с одной девушкой. Он аккуратно перехватывает руку, лежащую у него на боку, нежно проводит пальцами по запястью. Разглядывает. И впервые за долгое время — улыбается по-настоящему. Глупо, искренне. — А ручки-то… женские. Не думал перчатки носить? — Только чтоб отпечатков не оставить, когда тебя убивать буду. — Запястье он высвобождает из его руки явно неохотно. И уже обращается к Варе, которая резко убирает ухмылку и принимает серьёзный вид. — Ещё раз? — Ваня прокашливается, сосредотачивая внимание на ней. Варя кивает. И просит Бокова выйти, чтобы не смущать модель. На выходе он замечает, как Злобин густо краснеет и не больно толкает её в плечо. Больше Женя в отделе не появляется. Зато второй день оказывается насыщенным на события. Утро начинается с похода в салон красоты. Место явно с сервисом — даже конфетки в вазочке стоят. Девушки весело косятся на Злобина, который, очевидно, чувствует себя не в своей тарелке. Он косится на кресло для депиляции и морщит нос. Бокову, по идее, не обязательно контролировать весь процесс — этим занимается Райкина. Но ему слишком уж не хочется пропускать такое веселье. Ваня постоянно ворчит, дёргается и отмахивается от пинцетов, щипчиков и восковых полосок. Надя пару раз на него гаркает — после этого тот заметно успокаивается, но ноет только ещё громче. В конце концов его уводят в комнату для депиляции. Несколько минут из-за двери доносятся крики, вой и такие маты, каких даже Боков раньше не слышал. Женя, конечно, не должен волноваться. Он здесь за компанию. Но внутри всё равно всё сжимается — иррационально, нелогично, бесит. Хочется ворваться в кабинет и просто крепко его обнять. Он старательно отгоняет эти мысли. Работница салона выходит через полчаса — красная, как рак. А Злобин выползает в раскорячку, взлохмаченный и пыхтящий, словно щенок, которого затискали соседские девчонки. Жалуется, обращаясь будто к себе и ко всем сразу: — У меня ноги зудят от этих операций. — Ваня страдальчески морщится. Женя не может сдержать умилённого вздоха. Потому что такой замученный, но смелый Ванечка вызывает в нём какую-то новую, незнакомую волну сочувствия. Себе он в этом, конечно же, не признается. — Вань… у тебя яйца на месте ещё? — спрашивает, приподнимая бровь. Тот страдальчески качает головой, но сам, кажется, потихоньку уже начинает веселиться от происходящего. — Нет? Ну держись тогда, герой. — усмехается Женя. Исключительно чтобы поддержать. Варя с Надей хлопают Ваню по плечу и усаживают в кресло перед зеркалом — чтобы ему сделали макияж. Злобин берёт одну из бутылочек, пытается понять, что это — и случайно нажимает на дозатор. В лицо вылетает облачко пудры, он откашливается и морщится. Надежда тут же отбирает у него пудру и велит не шевелиться. Время поджимает. Параллельно ему начинают делать маникюр и педикюр. — У меня ощущение, что я попал в средневековье… — еле выговаривает он сквозь махинации с его телом. — И меня пытают за грехи моих несуществующих детей. — А как ты думал? — смеётся Варя. — Мы так каждый месяц мучаемся. — А ещё готовим, убираем, воспитываем детей и ублажаем вас, мужиков, — поддакивает Надя. — А делегировать обязанности можно как-то? — страдальчески, но серьёзно интересуется Ваня. — Ну… — Варя протягивает гласную, расплываясь в улыбке. — В теории мужики могут ублажать друг друга и тогда все обязанности автоматически переходят к ним. — Она подмигивает, переводя взгляд с Вани на Женю. — Ну не только в теории, — подхватывает Надя. Обе звонко смеются, наблюдая, как парни густо краснеют и синхронно бурчат: — Дуры. Ваня на миг поворачивает голову в сторону Жени. Смотрит жалобно. Боков гнёт губы в поддерживающей, мимолётной улыбке — и Ваня заметно расслабляется. Варя тут же ругается, мол: — Не дёргайся, тоналка размазывается! Следующим в очереди был наряд и парик. Они обошли уже больше половины торгового центра, но ничего толкового так и не нашли. Женщины в бутике с настороженностью посматривали на крашенного парня в красном шарфе, на хмурого друга рядом и девушек, которые переворачивали вещи в их бутиках. Наверное, стоило всё-таки сначала подобрать наряд, а потом идти в салон… Но время было только на утро. Так что теперь Ваня — замученный, с вспотевшим от тонны косметики лицом и вселенской болью в глазах — искал нужный вариант. Всё было либо мало в плечах, либо подчёркивало всё, что не надо, либо просто не нравилось самому Ване. Боков будто перенимал его раздражение. Рубашка липла к телу, тонны перерытой одежды угнетали, и казалось — этот ад не закончится никогда. А Варя с Райкиной как назло не добавляли оптимизма — носятся по всему центру с криками и ворчанием: — Это не подходит! — Это как на бабку! — Тут у туфель не тот оттенок! Женя тоже злится, бурчит и негодует: — Вань, ты либо платье выбираешь, либо переворот планируешь. Чего ты на него так злобно смотришь? Или: — Да выбери уже! Клянусь, если ещё раз мимо кабинки пройду — они решат, что я маньяк. Ваня в ответ надувает губы, дёргает подол юбки и зло зыркает на продавщиц, которые тихонько посмеиваются. Выглядит он так, будто сейчас вытащит пистолет и перестреляет их всех. Женя вообще считает, что Злобин похож на девушку больше, чем девушки на самих себя. О чём прямо сообщает в последнем бутике. Ваня швыряет в него туфлей. Боков успевает увернуться, а обувь в итоге путается в перевёрнутой груде вещей. Запрокидывая голову назад от смеха (когда он последний раз так смеялся? Он уже и не помнит), взгляд цепляется за платье подходящего фасона. Рукава-фонарики, чуть расклешённая юбка с поясом на талии. Чёрное. Не слишком обтягивающее, но и не слишком свободное. То, что надо. Ване нравится. Жене — тоже. Определившись со всем, они довольно быстро управляются с остальными мелочами и едут в отдел. Вечером, когда приготовления почти окончены и Злобину остаётся лишь переодеться и подправить макияж, они тихо курят в курилке. Руки у Вани трясутся. Дышит он только чтобы сделать короткую затяжку. И кажется — он не плачет лишь потому, что все салоны уже закрыты. Макияж заново ему уже никто не сделает. Жене так хочется накрыть его руку своей, поцеловать в макушку, забрать весь этот страх себе. Но он лишь спрашивает, стараясь сделать голос как можно спокойнее: — Шо ты трясёшься? — выходит как-то грубо. Он тут же мысленно отвешивает себе подзатыльник. У самого, к слову, сигарета в руках трясётся. Пару раз даже обжигается пеплом. — Страшно, — честно отвечает Ваня. К этой честности Женя до сих пор не привык, но Злобин его этому учит. — Не за себя. За то, что не справлюсь. Подведу. Испугаю. Не поверят. Он тоже боится. За Ваню. За себя. Где-то в глубине надеется, что, если сейчас скажет «не иди» — Злобин не пойдёт. Но он не имеет права этого говорить. Потому что сам его в это втянул. Боков нервно тушит окурок о землю, чуть заваливаясь в бок. — Всё будет хорошо, — перебивает Женя. Недолго смотрит — взглядом по согнутой осанке пробегается. — Вань… ты толковый. Я верю, что ты справишься. — А после неловко шутит: — Тебе обязательно поверят. Ваня задерживает на нём взгляд. Своим побитым, уставшим, до черноты в уголках глаз. Руками шарф теребит. Волнуется. Словно сказать что-то пытается… Тянется ближе, почти как побитый щеночек. Змеи в груди Бокова уже сплелись в клубок, душат, шепчут назойливо: «обнимиобнимиобними» Женя держится до последнего. Но рука сама тянется к чужой — с сигаретой. Выкидывает окурок. Сжимает ладонь. Ваня перехватывает её, задерживается чуть дольше. Пальцами осторожно поглаживает костяшки. Нежно. Будто в благодарность. Будто в нечто большее. Женя хочет сказать так много, но с отделения доносится голос Райкиной, которая зовёт того переодеваться. Ваня шепчет искреннее: — Спасибо. — нехотя выпускает его руку и уходит. Боков ловит напоследок его взгляд. Задерживается чуть дольше. Смотрит, как он скрывается в дверях отдела. И сам уходит — к машине, готовить к операции клуб с оперативниками. Расставив аппаратуру в помещении для технического персонала и выставив группу захвата, Женя приготовился ждать прихода Нади и Вани. Через час в клуб потихоньку стали подтягиваться люди. Зазвучали басы — громкие, давящие на уши даже в каморке. Стало ощутимо душно и куда более нервно. Те всё ещё опаздывали. Внезапно в ухе что-то затрещало. В дверном проёме появилась Райкина, а за ней айтишник Слава — следящий за исправностью техники. — Посмотри в монитор, — вместо приветствия командует Надежда. Женя, кивнув что-то вроде: «Можно было и повежливее», оборачивается к монитору и замирает. Ваню с трудом можно узнать. Аккуратное чёрное платье, маленькая подвеска-топорик на шее, серебряный браслет на изящном запястье. Распущенные тёмные волосы, лёгкий макияж, тонкие ножки в чёрных колготках и туфли на маленьком каблучке. У Жени на мгновение перехватывает дыхание. Подставной человек с камерой захватывает момент, когда Ваня улыбается так лучезарно, что оборачиваются даже те, кто пришёл сюда не за этим. Хотел бы Женя, чтобы он, Ваня, так улыбался ему. Боков глухо вздыхает, прочищает горло и говорит в наушник: — Девушка из тебя что надо. Не думал пол сменить? — команда в монитор захлёбывается смехом. Злобин резко дёргается, заправляет прядь за ухо но, вспомнив про наушник, тут же убирает волосы обратно. Райкина обречённо вздыхает: — Это провал… — Если только ламинат, — шипит Ваня, когда вокруг него наконец становится посвободнее. Женя пропускает подкол мимо ушей и говорит уже спокойнее, серьёзнее: — Расслабься, красотка. Представь, что тебе нужно закадрить девушку, у которой член и беды с башкой. — Тебя, что ли? — нервно фыркает Ваня. Потихоньку на него начинают коситься посторонние. Надя зло шипит в наушник, что если Боков сейчас же не исправит положение, то она уволит его с позором. Этого она, конечно, не сделает — но нарываться на гнев Райкиной себе дороже. Женя быстро зовёт Ваню к подсобным помещениям. Злобин молча выходит. Женя вылавливает его возле какой-то каморки, быстро запихивает внутрь. Помещение, судя по всему, предназначено для хозяйственных средств — в носу тут же начинает покалывать от запаха хлорки и белизны. Ваня ударяется спиной о стену, сшибая какую-то палку. Сверху с грохотом падают тряпки. Боков их даже не замечает. Трёт пальцами переносицу. Выключает у себя наушник и жестом велит сделать то же самое Ване. — Что с тобой, мать твою, происходит? — голос срывается на злость. — Я думал, мы всё обсудили в курилке! — Женя вжимает его в стену, нависая как коршун. Смотрит так, будто готов разорвать на куски. — Я… Я не знаю… Вроде всё было нормально… Но, когда зашёл, я… — Ваня запинается, тараторит, сбивается. — Я как будто… не знаю, как объяснить… Прости… Жене хочется ударить. Но он с грохотом стукает кулаком рядом с его ухом, отходит настолько, насколько позволяет размер комнаты. Трёт лицо ладонями, потом снова возвращается к нему. Злобин мнёт поясок, выглядит как настоящая серая мышка. — Вань… — Боков аккуратно касается его плеч, приближается. Шёпотом: — Ванечка… хороший мой… Послушай меня внимательно, ладно? — тот кивает, слабо, будто напуганный ситуацией. — Пожалуйста. Если ты сейчас не сосредоточишься, мы не только спугнём убийцу, — он обхватывает его за плечи крепче — но можем и тебя потерять. Потому что ты напрямую вовлечён. — А ты нужен нам. — голос чуть сбивается. — Ты мне нужен, понимаешь? Прошу тебя, соберись. Давай подышим. Злобин снова кивает. Уже более осмысленно. Женя начинает считать. Медленно. На четыре вдоха — на четыре выдоха. Как учили на курсах медпомощи. И будто сам расслабляется. Чувствует, как из плеч Вани тоже постепенно уходит напряжение. И тогда — решается. Сейчас или никогда. — Я верю в тебя. — обнимает его так крепко, будто признаётся: «Да, дурак. Потерять тебя боюсь. Да, важен. Да, нужен. По-настоящему. Во всех смыслах нужен.» И Ваня обнимает так же. С силой. Прижимаясь в ответ, будто тоже боится отпустить самое важное, что у него есть. Будто он тоже… нужен. Отстраняются они осторожно, медленно. Неохотно. Будто прощаются. Но Ваня улыбается — так, как Женя давно хотел. Уверенно. Чуть смущённо. Искренне. Выдыхает, собирается и поднимает кулак вверх: — Поймаем этого ублюдка! — Ну, это уж совсем пафосно… — бурчит Боков. Они смеются. Выходят — потрёпанные, но абсолютно счастливые. И уверенные, что добро победит зло. В этот раз точно. Мимо проходящие официанты косятся. Об операции предупредили только начальство клуба и техперсонал — предварительно проверив их. — Трахались мы, не видно, — огрызается Боков на особенно внимательный взгляд. И, убедившись, что Ваня не против, целует его в щёку. Злобин обнимает его за талию и чмокает в ответ. Официант, пробурчав что-то вроде «совсем обнаглели», быстро ретируется. Женя неловко отворачивается, бурчит себе под нос: — Романтика, твою мать. Ненавижу эти богадельни для выпивших и отбитых. — И уходит, скомкано прощаясь со Злобиным. Вернувшись на место и получив выговор от Райкиной, он молча кивает, проверяет связь и тут же слышит свист оперативников. К Ване подсаживается парень средних лет. Представляется Игорем и предлагает выпить. Ваня, став Валей, флиртует с мужиком так, что даже оперативники на миг забывают, что перед ними следователь, и прилипают к экрану, едва не истекая слюной. Насмотревшись на то, как команда пускает слюни, Женя заграждает экран рукой и рявкает, чтобы все исполняли свои обязанности. Райкина в стороне подозрительно ухмыляется, а остальные нехотя возвращаются к работе. Только айтишник Слава шепчет помощнице: — Ревнует, наверное… — и прыскает в кулак. Женя делает вид, что не слышит. Несмотря на подозрительного Игоря, который весь вечер крутится вокруг Вали-Вани, больше проблем не было. Мужика, конечно, стоило проверить… но по словам Злобина — вполне спокойный и безобидный. Хмурый, молчаливый, оплатил счёт и ушёл раньше. Слишком чистый. Прямо… подозрительно чистый. О нём вообще — ноль информации. Потому на следующий день Женя коротко бросает: — Узнай о нём всё, что можно. Прямо из первых уст. Ваня кивает. Уже более расслабленный. Очевидно, Игорь подсаживается ровно через полчаса после его прихода. Сначала просто пьют вместе. Ваня-Валя решает завести разговор первым. Якобы случайно касается его руки, задерживается дольше положенного — и Женя ухмыляется: «Хорош, чертяка…» — Вот это руки… Небось девчонки так и вешаются? — Злобин улыбается так слащаво и заискивающе, что Женю начинает тошнить. Он зло шипит в наушник: — Мать твою, Злобин, у меня от тебя диабет начнётся. Перестань так говорить, ты же на задании! Ваня фыркнув отмахивается и возвращается к собеседнику. Женя бы не клюнул. Мужик, судя по всему, тоже. Тот лишь коротко улыбается: — Девушки не мой профиль. В наушниках слышится свист и улюлюканье: — Вот это ты мимо, Валечка! Но Ваня не сдаётся: — Мальчики? Мужчина ухмыляется в стакан, качает головой: — Тоже не мой профиль. Ваня выглядит потерянным. Игорь, видимо сжалившись, поясняет: — Забей. Меня бывшая девушка на сериалы подсадила, вот и пользуюсь к месту и не к месту. Ваня уже смеётся проще. Не так слащаво. Понимает — мужик адекватный и явно может рассказать что-то интересное. Разговор течёт легче. В наушниках доносится тихое: — Джонлок канон… — кто-то прыскает. Женя понятия не имеет, что это значит. Знает только одно: этому типу он не доверяет. Ни на секунду. Воркуют, голубки! Он сжимает кулаки так, что костяшки белеют, когда слышит, как Ваня снова заливисто смеётся над шуткой Игоря. Не выдерживает — выдёргивает наушник и выходит покурить на задний двор. Он докуривает вторую, когда на улицу вываливается полупьяное тело Злобина. Сегодня он в розовой худи с Микки Маусом, с волосами, собранными в пучок по-американски, в узких обтягивающих джинсах и белых кроссах. Если бы не макияж и стрелки, можно было бы подумать, что какой-нибудь манерный мальчик. Женя на мгновение засматривается. Понятно, что в нём нашёл Игорь… А вот что нашёл Боков — вопрос открытый. — Ты шо выперся? Ты же на задании, — его злит эта беспечность. Но больше злит расслабленный вид и довольная улыбка. — Женечка, я выперлась в туалет, припудрить носик, — поддевает Ваня-Валя. Женя скрипит зубами. Хочется впечатать его в стену, как в каморке, и выбить всю дурь. Не обязательно кулаками. Он отгоняет эти мысли, берёт себя в руки. — Есть что-нибудь интересное? — Кроме того, что он обожает шаверму и настойку своего дяди? Ничего. Но я работаю, — Ваня закуривает, слегка касаясь плечом Жени. И это мимолётное касание парадоксально его успокаивает. От Вани пахнет дешёвым алкоголем, табаком и липким парфюмом. Абсолютно не его запах. Боков зло тушит бычок носком ботинка. Разворачивается, бросает через плечо: — Смотри, не склей его по-настоящему. Я тебя из лап этого хуесоса вытаскивать не буду. — И, сплёвывая в сторону, добавляет: — Красотка. Змеи ползут наружу. И душатдушатдушат. Жене нестерпимо хочется забрать его отсюда. Увезти куда-нибудь к чёртовым звёздам. Подальше от этого дерьма. Чтобы этот светлый человечек больше никогда этого не видел. Он не знает, почему так реагирует. Может, опера в каморке техперсонала правы — он ревнует. Причём так, как не ревновал никогда. До колюще-режущей боли в груди. До побелевших костяшек. До дыма из носа. Хочется, чтобы Ваня — его Ваня — перестал играть в Валю-дурнушку. Стал собой. Тем, каким он его знает. Наивным. Милым. Солнечным. Не идёт ему эта тёмная сторона. Она, конечно, заманчива и соблазнительна, но больше всего Женю притягивает не она. А вот эта небрежность в широких пальто, щенячьи голубые глаза, бровки домиком и нежные взгляды. Эта его любовь к миру, эта беспечность — забыть закрыть дверь, когда снова ночует в машине. Эти его забавные, нелепые попытки в пассивную агрессию. Женя любит его таким. И искренним. И честным. А Валя — которая заигрывает и превращает всё в извращённую попытку затащить кого-то в постель — ему совсем не нравится. Он возвращается, когда Ваня заканчивает разговор и прощается с Игорем. Ещё один бесполезный день. На третий день из примечательного — Слава замечает, что бармен из предыдущей смены был симпатичнее. Женя машинально делает пометку, но не обращает внимания. Его гораздо больше волнует другое — подозрительный Игорь, который подозрительно хорошо шифруется и уже второй день подозрительно активен. Сам подсаживается ближе. Обнимает за талию. Заказывает выпивку. И подозрительно внимательно следит за движениями бармена. Женя бросает в ухо Ване: — Глаз с него не спускай. Он что-то знает. Ваня послушно соглашается, вытягивает спину, крутит прядь волос на пальце и мурлычет Игорю: — Спина затекла. Может массаж? Игорь соглашается, и Валя-Ваня стонет едва слышно, но так что в наушники отдаётся каждый вздох. У Жени мозги становятся на бекрень от этих сладких стонов. Он зло бурчит: — Вань, поприличнее. Ты ж не на кастинг. Ваня театрально закатывает глаза, кокетливо улыбается и, будто обращаясь к девушке за соседним столиком, почти шепчет: — А массаж и правда хороший. Сидеть весь вечер тяжело. Игорь мгновенно ловит игру: — Слушай, а может пойдём потанцуем? А там и поедем ко мне. Продолжим. Группа у мониторов оживает. Обстановка напрягается. Только Ваня расслаблен, подозрительно расслаблен и извилистый. — Ты, конечно, молодец. — рычит Боков. — Но, если он тебя сейчас лапнет — клянусь, я ему башку в задницу засуну. Сам удивляется, что сказал. Подглядывает на оперативников — те синхронно делают вид, что ничего не слышали. Ваня-Валя сам тянется к Игорю, гладит, трогает туда, куда благородные девицы даже смотреть боятся. Женя уже не ревнует – он хмурится и спрашивает у хлопающего глазами Славы: — Шо это за хуйня? Слава переглядывается с такой же шокированной Варей. Пожимает плечами. Игорь с Валей возвращаются на места. Выпивают виски. Женя хмурится. Странно, Игорь же пьёт пиво. Да и заказ вроде никто не делал. Бармен слишком часто крутится вокруг них. Будто чего-то ждёт. — Слава, покажи мне камеру у бара. Быстро. Приходится мотать запись несколько раз. Секунда. Ещё секунда. И Женя сжимает зубы. Бармен весь вечер подмешивает в стакан Вани порошок. Раз за разом. Видимо, усиливая эффект. Женя рычит. Бьёт кулаком по столу. Орёт в ухо Ване: — Вали оттуда! Это бармен! Ваня замирает, глаза стекленеют. На секунду становится серьёзным, и в наушниках тихо шуршит: — Я знаю. — Какого хрена ты творишь… — Женя сдавленно выдыхает. Игнорирует вопросы группы: — Берём? — Ждать! Камеру покажи ещё раз. Быстро. На записи… Если отвлечься от прилипающего Игоря, становится видно. Валя параллельно флиртует ещё и с барменом. Медленно. Последовательно. Раззадоривая того всё сильнее. Женя складывает два и два. Медленно, но уверенно. Его голос в ухе сухой, жёсткий, рубленый: — Группа захвата. На улицу. Живо. И уже Ване: — Мы готовы. Выводи его. Игорь, допив виски, уходит. Оставляет Валю одну. Женя следит. Смотрит, не моргая. Ваня, склонив голову, подаётся ближе к бармену. И мурлычет: — Бросай ты эту работу. Поехали ко мне. Юбку трапецию поднимает чуть выше. Кокетливо. Играючи. Бармен почти слюной захлёбывается. Тот быстро просит официанта его подменить. Выходит, за угол. Зовёт Валю через чёрный вход. Но Злобин — молодец. Настойчиво тянет к главному. На глаза камерам. Женя пулей вылетает за ними. Бармен, увидев оперативников, бросается в бега. Женя делает шаг вперёд — и тут же понимает… Ваня скатывается по стене. Медленно. Словно в сломанном кадре. — Нет, нет, блядь, нет. Не спи. — Женя шепчет, почти молит. Он лупит его по щекам. Трясёт — нельзя, нельзя трясти, но он не может иначе. — Не спи. Не спи. Не смей.— дыхание сбивчивое. Паника в груди. Ваня хрипит. Тянется за ворот, пытается сорвать, оттянуть, вырваться из удушья. Словно кожа стала маленькой, тесной, как смирительная рубашка. Лицо горит. Потеет. Сердце бьётся так, будто хочет выскочить наружу. Руки не слушаются. Женя прижимается лбом к его виску: — Пожалуйста. — Оставь. — сквозь зубы шепчет Ваня. Собирая последние крохи сознания. Женя в ответ качает головой. Он решает. С преступником разберётся потом. Но проблема решается сама. Из-за угла, где скрылся бармен, через пару секунд выходит Игорь. Спокойно. Деловито. Тащит за собой скрученного, обездвиженного, обиженного бармена. Наручники поблёскивают на руках. Передаёт его опергруппе. Легко подмигивает: — Наручники потом вернёте. Единственное наследство от дяди. И подходит с бутылкой воды к Жене. — В скорую я позвонил. Но ему бы… — кивает на Злобина. — Два пальца в рот. И в душ. Говорит буднично, как будто это не середина триллера, а обычная смена на автомойке. Женя сам не свой. — Я живу неподалёку… — выдыхает, почти не понимая, что говорит. Игорь, кажется, снова звонит в скорую. Быстро диктует адрес. И помогает поднять Ваню. — Ты кто вообще такой? — чтоб с ума не сойти, выдыхает Боков. — Майор Игорь Гром. Петербургское отделение полиции. — спокойно отвечает тот, словно на обычной планёрке. — Здесь в отпуске. Увидел подозрительного бармена. Заметил «девчонку» — думал, странная просто. Потом понял, что мент. Ещё и переодетый. Убедился, что вы работаете, решил не мешать. Дурной он у тебя, конечно. Кто ж так собой жертвует, чтобы людей оградить от опасности. Женя моргает. Пытается переварить. — Ну и дыру же ты выбрал для отдыха. — единственное, что может выдавить. — Были причины. — лаконично отзывается Игорь. Оставшуюся часть пути идут молча. По очереди тормошат Ваню, не давая тому отключиться. У подъезда Женя договаривается с Игорем о даче показаний в участке. — Без проблем. — кивает тот. Натягивает кепку на глаза. — Береги его. — бросает на прощание. Разворачивается и уходит. Прав был Злобин. Хороший мужик. Но мужик забывается быстро. Потому что… Стоит только Бокову открыть дверь квартиры, стоит только повернуться, чтобы помочь раздеться — и Ваня словно тает в руках. Резко обхватывает за шею, утыкается в ключицу, цепляется намертво. И — трётся своим стояком об него. Женя замирает. Видимо препарат начал работать. Полноценно. С удвоенной силой. От этого становится только страшнее — страшно до отвращения, до злости. До тошноты. Потому что мгновенно понимаешь — что творил с жертвами этот ублюдок. Он пытается отстранить Злобина. — Ваня… Вань, это не ты, слышишь? Это не ты… Но Ваня… Ваня только сильнее сжимает руки. Горячо, обжигающе шепчет в ухо: — Я знаю. Трахни меня. Пожалуйста… Женя спотыкается о собственное дыхание. Пальцы Вани срываются к ремню. Он судорожно дёргает молнию на брюках Жени. Не попадает. Путается. Боков перехватывает его запястья. Трясёт. Почти вырывает. «Что же ты со мной делаешь, Ванечка?» думает про себя обречённо. Он почти на автопилоте разворачивает его спиной. Прижимается сам — ближе, чем надо. Разбирается с молнией на блузке, стягивает юбку. Быстро. Машинально. Старается не слышать стоны. Хочется. До боли хочется. Но… Нельзя. Не так. Не с ним. Не в этом состоянии. Ваня не заслуживает этого. Никогда. Ни при каких условиях. Боков ведёт его в ванную. Почти несёт. Сажает в душ. Открывает ледяную воду. Параллельно набирает ванну. Ваня всхлипывает. Плачет. Хватает Женю за шею. Мажет губами по коже. Шепчет в ухо. Молится. Умоляет. Сбивается с дыхания. — Жень… Жень, помоги… Прошу… Где эта, мать её, скорая?! Что-то щёлкает. Женя понимает — начал не с того. Он вытаскивает Ваню из душа. Грубо наклоняет над унитазом. — Давай… Давай, Вань… Пальцы в рот. Быстро! Ваня не реагирует. Смотрит стеклянными глазами. Женя стиснув зубы делает это сам. Засовывает пальцы Ване в рот. Тот пытается… да, сначала начинает их сосать. Он вытаскивает их, бьёт по губам, пробует снова. С третьего раза — срабатывает. Злобина выворачивает. Громко. С надрывом. До судорог. Женя держит его, гладит по спине. Ждёт. Ждёт, пока выплюнет всё, что в него влили. Потом снова в душ. Льёт воду. Сбивает жар. Ваня пьёт прямо из-под крана, запихивает голову под струю. Минут десять. Может, пятнадцать. Женя не считает. Когда Ваня отползает от крана — он всё ещё красный, трясётся, глаза бешеные. Но сознание возвращается. Хотя бы немного. Женя собирается выйти. Остыть. Просто отдышаться, пережить. Но чужие пальцы невесомо касаются его запястья. Слабые. Горячие. Настойчивые. — Останься… — шепчет Ваня. — Пожалуйста. Обещаю… не буду. Не буду приставать. Обещание даётся с трудом. Видно. Слышно. Почти пахнет этой болью. Он делает лучшее, что умеет. Говорит правду: — Ты не мой герой… Но ты тот, кто меня спас. Спасибо. — голос дрожит. — Я думаю о тебе каждый день с первой встречи. С того момента, как ты разложил меня на капоте. — нервно смеётся, понимая, как это прозвучало. — Я не знаю, как бы выжил в этом дерьме без тебя. До сих пор не понимаю, почему ты остался. Ваня трясётся. Плечи подрагивают. Пытается сбросить возбуждение, но не выходит. Он в жениной домашней одежде — и это пытка. Это запах дома. Запах Жени. Близко. Слишком. Женя смотрит. Сжимает кулаки. И решает: — Из-за тебя. — выдыхает. Видит, как расширяются зрачки. Как перехватывает дыхание. — Ты мне нужен, Вань… Но не такой ценой. Не так. Я ужасно хочу тебя коснуться… — глотает, тяжело, больно. — Но… не в этих обстоятельствах. Давай дождёмся скорой. А потом… потом всё обязательно будет. Ваня сгибает брови. Страдальчески. Почти плачет. Шепчет: — Что же ты делаешь со мной, Женя Боков. — У меня к тебе тот же вопрос, Ваня Злобин. И они смеются. Сухо. С натугой. До хрипа. До боли. До комка в горле. Женя тянется. Треплет его по голове. Аккуратно. Осторожно. По-настоящему. — Ты, конечно, псих, но мой. Ваня приоткрывает рот, чтобы что-то сказать. Звонок в домофон. Скорая. Вовремя. Его забирают. Женя остаётся. Просто скатывается по стене. Закрывает лицо руками. Глубоко дышит. Считает вдохи. Жив. Пока жив. На то, чтобы разобраться с бюрократией и докопаться до всех деталей, уходит два дня. Два дня, которые он проводит в отделе. Работает как бешеный. Не спит. Не ест. Не дышит. И когда, наконец, всё проясняется… Как дурак идёт в больницу. С ромашками. Потому что запомнил — любимые у Вани. Дверь в палату открыть страшно. Но когда Женя наконец решается — дышать становится легче. Прямо физически. Змеи, так давно сдавливающие горло, вдруг сворачиваются клубком в животе и затихают. Ваня сидит на койке — посвежевший, но всё ещё с кругами под глазами. Смотрит на него с неловкой, но очень тёплой улыбкой. Женя отвечает тем же. Подходит ближе, сминает под собой шатающийся стул и опускается рядом. На фоне кафельно-белых стен палаты Ваня смотрится, как подснежник в марте. Хрупкий. Живой. Такой родной, что хочется взять его в руки и уберечь от всех браконьеров этого мира. Что он, собственно, и делает. Осторожно, почти несмело гладит по руке. Спрашивает тихо, почти шепотом: — Как ты? — Как Высоцкий. — хрипло кашляет Ваня. Женя усмехается: — Спасибо, что живой? — Ты как? — перехватывает его руку. Сжимает. Переводит пальцы на костяшки, будто запоминая. Изучая. — Нормально. — почти сразу добавляет, будто угадывая невысказанный вопрос: — Ему пожизненное светит. А потом рассказывает. Долго. С матами, с кривыми шутками. Про то, как эта мразь выложил всё, как на духу. Про кошек в детстве, про то, как месяц назад переключился на людей. Про то, что работу бармена выбрал специально — зашёл, смену отработал, ушёл. Никто не запомнит. Никто не догадается. — И, блядь, обидно ему, — скалится Женя, — что его про ментов заранее не предупредили. Представляешь, какая сука. Ваня слушает, морщится. С каждым словом мрак этого дела отпечатывается в его взгляде, но мир стал на одного ублюдка чище. И это — самое главное. Когда время посещения подходит к концу, Ваня вдруг почти шёпотом бросает: — Меня завтра выписывают. Женя смотрит. Глубоко. Медленно. — Можно я приду? — спрашивает так тихо, будто боится услышать «нет». Злобин улыбается. Искренне. По-настоящему. — Нужно. Женя не прощается. Просто уходит. На выписку он приходит, как никогда счастливый. С ромашками и тортом в руках. Потому что помнит. Потому что запомнил. Ромашки — любимые. Ваня выходит опрятный, посвежевший. Улыбается так, что Бокову сносит крышу напрочь. — В больницах, как обычно, не меняется ни еда, ни запрет на курение. — Ваня, скосив взгляд на торт, хмыкает. — Пойдём в парк? Женя молча обнимает его. Так крепко, что тот смеётся сквозь голос: — Эй, раздавишь! Боков нехотя отпускает. Делает вид, что спокойно. Хотя внутри всё орёт «держи, не отпускай». В полдень они без труда находят тихую скамейку в тени. Подальше от глаз. Поближе друг к другу. Садятся. Молча закуривают. Пахнет мокрым асфальтом. Пахнет свободой. А может… может, это просто рядом с Ваней так чувствуется. Пепел падает мягкими серебристыми звёздами им под ноги. Женя, не глядя, буднично сообщает: — Отдел готовит для тебя сюрприз. — Они не умеют делать сюрпризы. — смеётся Ваня. — Да. Но это всё равно секрет. — кивает Женя, скрепляя мизинцы. Смеются. Так легко, будто всё плохое осталось где-то за спиной. Обсуждают дело. Ваня бурчит, что в жизни больше не наденет женские туфли. Упоминает, что друг из Питера интересовался его самочувствием. Женя улыбается. Засматривается. На ямочки. На морщинки у глаз. На этот взгляд — самый тёплый, самый родной. Треплет его по волосам. Как привычно. Как надо. — Девушка из тебя, конечно, вышла симпатичная, — усмехается. — но давай всё-таки ты будешь парнем. Улыбка у Вани меркнет. Становится чуть тише, чуть прозрачнее. И голос — совсем не в шутку, совсем не игрой: — Я боялся тебя потерять. Женя медлит. А потом делает то, чего боялся весь этот чёртов месяц. Медленно накрывает его запястье ладонью. Тепло. Надёжно. По-настоящему. И вдруг понимает — впервые за долгое время он позволяет себе просто чувствовать. — Я тоже, Вань. — честно. Прямо в сердце. Ваня колеблется. Наклоняется ближе. Шепчет, будто боится, что щебетание птиц его перекричит: — Прости… за то, что было у тебя… И за это тоже прости… Женя даже рот приоткрывает — спросить, за что. Но не успевает. Губы Вани накрывают его. Осторожно. Медленно. Нежно. И всё. Больше ничего не нужно. Окурки синхронно падают на землю. Прошлое? Да к чёрту его. Этот поцелуй — почти целомудренный. Почти. Но… но за ним — всё. Всё, что не сказано. Всё, что не успели. Вся боль. Весь страх. Вся любовь, что так долго копилась в груди. И больше всего — нежности. Такой, от которой ломает рёбра. Такой, которая способна сшить любую рану. Такой, которая не требует слов. Рука скользит на щёку. Дальше — на шею. Тонкую, хрупкую. Скрытую не по-сентябрьски тёплым свитером. Сейчас — как надо. Сейчас — правильно. Женя отстраняется. Смотрит. Губы Вани припухшие, влажные, дрожащие. Боже, как же он его любит. — Знаешь… — выдыхает Боков, — за это точно не извиняются. И сам тянется. Не даёт опомниться. Целует снова. И змеи в груди наконец-то уползают в траву. А в сердце расцветают белые ромашки.