Вкус горного чая

Грохот разрывает мерную, но тревожную тишину позднего вечера. Взметываются огни. Ничему из этого не стоит удивляться. Сакура знала, что это случится, ведь подобное пугающе точно предсказала Цунаде-сенсей. Ещё в полдень, когда отряд не вернулся из горного густого леса с ободряющими новостями. Точнее, вообще не вернулся. Взрыв проходится волной огня, швыряя в лицо Сакуре жар и запах горелого мяса. Стошнило бы, будь чем. Каждый волосок на теле поднимается. Ощущение, что рядом мелькает нечто более опасное, чем она когда-либо видела. Впрочем, почему мелькает и почему нечто? Крики людей обрушивают плотину неясного спокойствия Сакуры. Глинобитные стены, защищающие деревню, бесполезны перед потоком пламени. Новый взрыв — Сакура видит, как небо расцвечивается алым всполохом. Те, кому не повезло находиться около границ деревни, бегут вглубь. Важные и довольные лица клана оммёдзи больше не кажутся лощёными. Перед ужасом равны все. Где может быть Цунаде-сенсей? Сакура задаёт этот вопрос и сразу же отвечает на него: там. Она отступает влево, давая промчаться мимо паре покрытых копотью мальчишек. Больше нет горной прохлады. Тот, кто должен был прийти, принёс с собой духоту осеннего пожара. Где должна быть Сакура? Ответ должна дать Цунаде-сенсей. Решимость добраться до нее толкает в спину. Сакура бросается вперёд. Нет времени. Кричащим людям помогут другие. Куски выбитых стен и брошенные повозки уберут без нее. Обожженным трупам уже не помочь. Сакура молится об удаче. Она видит зелёную фигуру в окружении тёмных макушек и оранжевых кимоно. Цунаде-сенсей в порядке. Все присутствующие напрягаются. У их внимания есть одно направление — его. Сакура встречается с ним взглядом и вспоминает всё, что она читала о тэнгу. Огромные крылья, чьи взмахи вызывали ослепляющие порывы ветра, и огненно-алые глаза. Он смотрит на неё мгновение. Улыбка скользит по его губам. Вид чистого наслаждения от разрастающегося хаоса. От этого в сердце расцветает страх. — Помоги другим! Иди отсюда! — рявкает Цунаде-сенсей, проследив взгляд ёкая и обернувшись. Обжигающе-красный взор мигает и лениво отпускает застывшую от ужаса Сакуру. Ёкай снисходительно позволяет Цунаде-сенсей то, что она и планировала: отвлечь себя. Вспышка дикой ухмылки. Крылья — гигантские, подсвеченные стреляющими огненными искрами, — несколькими взмахами взбивают густой жар и расшвыривают пепел. Ёкай взмывает в воздух, на мгновение становясь точкой на фоне зарева. И бросается вниз. У Сакуры нет роскоши на громкое и отчаянное: «Нет!» Она больше не деревенская девка и больше не сбежит. У неё есть приказ.

Пять лет назад

— Бери не игрушку, бери обувь, — жёстко и быстро говорит мама, запихивая в холщовый мешок несколько лакированных шкатулок. Сакуре не разрешено даже прикасаться к ним. Только смотреть издалека, как от медовых бликов на крышках рождается солнечное марево. Сейчас же они летят в мешок с резким стуком, как простые коробки. — Быстрее, — отец торопит с террасы. — Мы должны уйти до того, как придут. Голос уже не ласковый, не его обычное «доченька, подай», а чужой: резкий, обтёсанный страхом. Сакура не успевает даже кивнуть — пальцы сами сжимаются вокруг мягкой тряпичной куклы, но в следующий миг она роняет её обратно в ящик. Вместо игрушки — тёплая накидка, мятая, с запахом сушёных трав. И всё же, не удержавшись, она кладёт в мешок маленький камень-талисман — гладкий, округлый, с вырезанным на нём знаком. Подарок. Почти как оберег. Но мысль, что мама может проверить вещи и разозлиться, жалит, поэтому Сакура быстро ныряет за ним рукой и прячет в рукав. Она получила его в подарок совсем недавно, оставлять жалко, а много места не займёт. Стремительно ворвавшийся в комнату отец держит в руках, вымазанных в земле, небольшой потрёпанный кошель с завязками из пеньки. Кажется, что отец не собирался, а выкапывал что-то из-под дома — под ногтями чёрная глина. — Быстрее, — подгоняет он, — тряпки можно и купить! Мебуке, брось!.. Мама бросает что-то в корзину: может, одеяло, может, кимоно, — и рявкает: — Деньги нам для другого пригодятся! Достаётся и Сакуре: — Что ты копаешься?! Что там у тебя? Мама резко разворачивается, замечая, как Сакура сжимает в руках старый гребешок. Он совсем невзрачный, но с ободком из бледной кости и резьбой: крохотные цветки. Его вырывают из рук, мельком осматривают — и вместо того, чтобы швырнуть в сторону, возвращают Сакуре. Час назад у Сакуры был дом. В нём пахло рисом, деревом, стиранным бельём и сухими травами. Она возвращалась туда от подруги — и не ожидала ничего, кроме тёплого чая. А вместо этого встретила крик. Никогда ещё она не слышала такой ярости в голосе тети Юмэ: «Отродье, как и они!..» Как кто? Сакура не успевает понять. Пока она бежит домой, спотыкаясь на каждом шагу и плача, её преследуют шёпотки. Призрачные, но злые. А дома уже кричит мама: «Собирай вещи!». Папа, обычно спокойный и добродушный, отрубает тоном-ножом: «Будет новый дом, собирайся!» Голоса гремят, сливаются, распадаются на звонкие обломки. Внутри — как после землетрясения: всё валится, но никто не объясняет, что именно сломано. Мама кидает в мешок завёрнутые в тряпицу комки еды: сушёную рыбу, лепёшки, что-то из риса. Папа, не вымыв рук, тянет верёвки, завязывает узлы. Лицо у него странно спокойное — слишком спокойное, будто и крики тёти Юмэ, и спешка, и нервная мама, и вырытый кошель ничего не значат. Сакура растерянно вертит головой, ища глазами то, что можно унести. Хоть одну ленту для волос, хоть крохотную кокэши, хоть колокольчик — тот, что висел у двери и пел на ветру летом. Но всё это — оставлено. За окном медленно рыжеет солнце: густой, с золотым отливом, закат, — и рассеивается полупрозрачными лучами сквозь сёдзи. Папа с треском отодвигает их, чтобы свет хлынул тяжёлым, как вода, потоком на татами. Сакура застывает. Будь это она, мама бы шлепнула её и рявкнула так, что задрожали бы опоры дома. Но папе можно. Он бросается во двор, к конюшне. Сакура вертит головой и замечает, что мама застывает со свёртком еды в руках и обшаривает комнату растерянным взглядом. Кипяточный ужас ошпаривает изнутри: мама, без которой не обходится ни одно решение, которая всегда находит способ всё исправить, не знает, что делать дальше. Она нервно заламывает руки, как будто молится, но замечает, что Сакура смотрит и двигается к ней быстро. Готовясь к подзатыльнику, она замирает, но мама обнимает её. Крепко-крепко. Её руки гладят голову Сакуры и похлопывают по спине. Гладит волосы. Похлопывает по спине. — Всё у нас будет хорошо. Слышишь? — убеждает она и отстраняется, берёт Сакуру за плечи. — Не плачь. Она не плачет, но мама зачем-то это говорит. — Берите вещи! — отец врывается в дом босым и оставляет на татами грязные отпечатки ступней. Сакура смотрит на мать: сейчас она закричит, возмутится: «Грязь, дом, умойся!» — но та молчит. Они выходят во двор. Снаружи воздух холоднее. Отец с тоской оглядывается на дом, ставший вдруг пустым и хлипким. Это выражение лица пропадает, стоит маме коснуться его локтя. Отец навьючивает лошадь собранными в мешки вещами и подсаживает Сакуру в седло. Она ойкает, когда лошадь под ней фыркает. Лучше пойти пешком, потому что ездить верхом Сакура умеет плохо и боится, что свалится. А ещё лошади большие, с глазами по бокам, а как чудовища из сказок. Но ей впервые страшно пожаловаться на это отцу, оглянувшемуся на дом с таким лицом, что Сакура понимает: они действительно не вернутся. И в грудь будто кладут тяжёлый холодный камень. Отец берёт лошадь под уздцы и оглядывается снова на дом. В последний раз. Мама кладёт ему руку на локоть, и отец отводит взгляд. Сакура же видит впереди обычно зелёное, а под вечер темнеющее предгорье и понимает, куда они пойдут. Ладони потеют. Только не та гора! Солнце тянется своими лучами к ней и заставляет тени становиться гуще чернил и растекаться по тропе. — Но… скоро ночь… папа, давай останемся, — бормочет Сакура, представляющая, как они окажутся в темноте густого горного леса. — Идём, — говорит отец и похлопывает ее по коленке. — Не бойся. Горы — страшное место во всех сказках, которые Сакура слышала с раннего детства. Там находятся ворота в другой мир и обитают не только медведи, змеи и дикие кабаны. Там живёт Ямауба — ведьма, пожирающая детей, тэнгу летают между соснами, похищая неосторожных путников, а юрэй скользят над землёй, не отбрасывая тени. В их деревне был случай, когда сын кузнеца похвастался всем, что пробудет там ночь и вернётся. Его мать всё ещё оставляет для него чашку риса у входа. Уже седьмой год. А теперь её собственная семья подаётся туда, в это жуткое место. Спина болит, ноги онемели, и ей страшно не от боли, а от того, что она не знает, куда ведёт эта тропа, не знает, что их ждёт, когда они дойдут до вершины.

***

Идут они долго. Сакура угрюмо сидит в седле, свесив ноги. Она устаёт даже сидеть на лошади: спина болит, ноги онемели, — тяжело представить, каково родителям. Те идут рядом с лошадью, не оборачиваясь и не разговаривая. Кажется, что родители просто спокойные. Но Сакура уже знает: когда взрослые молчат — страшнее всего. Набравшись смелости, она спрашивает: почему они уходят и так быстро, почему тётя Юмэ кричала на неё, куда они идут? Родители отвечают напряжённым молчанием, только мама дёргает головой, будто отмахивается, а отец лишь крепче сжимает в руках посох. Сакура не решается повторить. Через некоторое время тропа теряется. Земля под копытами становится рыхлой, заросшей травой. Теперь над ними стеной встает чёрная опушка. В тенях видны пугающие фигуры, громоздкие и кривые. Никогда ещё Сакура не была так далеко от дома. Без яркого солнечного света темнота будто бы пожирает тропу, по которой они пришли, и догоняет, чтобы встать на пути. Кроны деревьев над ними разрастаются и вот-вот потянутся ветвями к Сакуре. Впереди только хуже: лес сгущается. Лесные шорохи и потрескивания веток под ногами лошади каждый раз заставляют Сакуру сжиматься в седле. Шорох. Но он не такой спокойный и естественный, как звуки до этого. Сакура задерживает дыхание и резко поворачивает голову в сторону звука, но встречается взглядом лишь с мраком наступающей ночи. Сердце падает в живот. — Папа… — дрожащим голосом тянет она тихо-тихо, пытаясь привлечь внимание, но только отцовское, а не того чудища, что прячется в лесной темноте. — Что такое? — Здесь мы… одни, да? Мне показалось, что кто-то… — Не нагнетай, — говорит мама с другой стороны таким колючим голосом, что Сакура представляет её нахмуренные брови. И она замолкает, убеждая себя: «Ветер, просто ветер…» Снова оглядывается — видит, как огромная толстая ветка, под которой она вот-вот проедет, содрогается сама по себе. Или… как будто задели. Шелестят листья. «Ветер, ветер, ветер!» Она крепче сжимает в руках повод, пытаясь справиться со страхом. Как назло, именно сейчас ей хочется слезть с лошади и забраться за жуткие кусты. Пока они шли по предгорью, всё было терпимо, но… — Мы можем… остановиться? Мне очень… очень надо, — она просит, жалобно глядя на отца и надеясь, что он это видит. — Сакура, не глупи. Потерпи. Ещё немного осталось. Сама говорила: страшно. — Страшно, но мне очень надо! Пожалуйста!.. Она слышит тяжёлый и раздражённый мамин вздох. Пауза. — Только быстро, поняла? — говорит она до того, как откликается отец. Они останавливаются. — Поняла! — отвечает Сакура и сползает в отцовские руки, а потом и на землю, подбегает к ближайшему дереву и прячется за его корни. С тропы слышно, как фыркает лошадь. Что-то с шорохом падает, а рукав становится легче. Камень с печатью!.. Сакура ойкает и пытается нащупать его на земле — и это случается. Ш-ш-ш… шурх… Не шорох ветра, не потрескивание веток от поступи животного. Другой шум, будто кто-то раздвигает кусты изнутри. По её позвоночнику пробегает цепочка ледяных мурашек. Сакура поднимает голову. Глаза напротив огромные и круглые, как две полные луны. Без зрачков. Сакура кричит. Будто в ответ, фигура, состоящая из тьмы, поднимается из-за кустов и нависает над ней. Гудящие звуки, издаваемые им, окружают Сакуру и будто проникают под кожу. Рядом откликом кричит мама. Её перебивает гром голоса отца: он зовёт Сакуру. Она в ужасе отползает назад, стукаясь головой о дерево, и задыхается. Изо рта не выдавливается ни звука. — Прочь! — восклицает появившийся отец. Он кидается на существо с посохом. Это всё, что у него есть. Мама бросается к Сакуре и хватает её в охапку, оттаскивая в сторону. В кустах раздаётся треск. Чудовище — Сакура в панике оборачивается: только не папа! — отступает. Не спеша и почти гордо. Мгновение спустя её и маму настигает отец. Он бросает палку и подсаживает Сакуру в седло. Они бегут и не останавливаются до тех пор, пока не покидают лес. Взгляд чудовища, прожигающий их спины, пропадает, однако она больше не осмеливается обернуться. И только когда тьма сереет, ветер вновь напоминает себя, а деревья теряют зловещий изгиб — Сакура начинает дышать.