Когда играет Морфей

      Уэйн-Таур – не просто самый высокий небоскреб в Готэме.             Это позвоночник города: прямая, как лезвие, ось, бросающая угрожающую тень на всё, что под ней. Сломай её – и весь город рухнет в темноту.             Лишь те, кто затаился в переулках, могли его не видеть – как крысы, что прячутся в ожидании своей добычи.             Но как только они выползали из своего спасательного укрова, сразу в поле зрения впечатывается местный Биг-бен.             Он пережил многое: пожары, наводнения, политиков и убийц что является само собой разумеещиеся в нынях реалити мира.             Заслуживает восхищения не так ли? Ответ уверенное: «Да».       Теперь здесь всё выкуплено под офисное здание, но на последних двух этажах проживали жильцы что отказывались покидать родные стены ни под каким предлогом.             Они не уходили, несмотря ни на деньги, ни на угрозы. Говорили: – Это их дом.       Пять теней живут в этом здании. Говорят, они никогда не видели друг друга в лица. Фантомы. Сторожа. Без слов. Без лиц.       Изредка свет вспыхивал в окнах, будто подтверждая что небоскреб дышит жизнью где-то на верхних этажах ближе к звёздам и блеклой луне.             Дверь за ним тихо захлопнулась. В квартире – многослойная тишина. Та самая, а которой кажется, будто города больше нет.             Полы – холодный мрамор, стены – теплое деревое со стеклом. Не для живого человека.             Боль из плеча отдаёт огнем вбок заставляя стиснуть зубы чтобы ни ругнуться себе под нос на собственную беспечность.             Он почти уверен, что осколок пластика или металла вошёл под кожу и не вышел.             Возможно, с бронижеллета противника. Возможно, от разорвавшейся фугасной мины, которую он не заметила из-за проклятого дождя что омывал Готэм как из ведра – не то пытаясь поднасилить рыцарю ночи, не то пытаясь смыть все грехи данного клочка земли.             Перчатка уже давно пропиталась в алой жидкости подобно красному дорогому алкоголю, на вкус правда будет отвратительно. Уэйн был в этом более чем убежден. Удавалось испробовать несколько раз.             Вспоминаются слова сказанные одним из наставников под моныстырем в Тибете: « – Не бойся боли, мальчик. Она станет твоим другом».             Отчасти старец прав, Брюс и не надеялся, что спасения Готэма от таких как Фальклоне обойдется без новых шрамов на теле.             Судьба его не балует, но он не сдастся. Упрям, как гвоздь.             Вот что в нём взрастила трагедия пятнадцатилетний давности которую Готэм уже давно захоронил под новыми телами.             Но только не в его памяти.             Капишон-плаща что и служил маской, был давно стянут пока свободная рука проводит по сухим черным как ночь в Готэме волосам.             Чувствует как испарина возникшая на лбу меж нахмуреных складок бледной кожи смазывает всё неосторожным движением руки.             Да и хрен с ним.             Прислоняется к стене собственной квартиры, даёт себе время. Адреналин до сих пор ощущается в пульсирующих венах, что отдают жаром, а пот не успевает остужать.             Дышит глубоко, так что голову приятно кружит, что боль на время не даёт о себе знать.             Всё как учили.             До Уэйн-Мэнро – далеко. Альфред помог бы, конечно.             Но только начавший свою карьеру герой мысля рационально.             Не не сейчас. Не с этим плечом. Он не доедет.       На такие случаи всегда были временные укрытия в лице квартир, которые он посещал только в таких случаях.             Сегодня не исключение. Это уже почти рутина.             Пауза. Тяжелое дыхание. Он отталкивается от стены и за несколько шагов добирается до ванной.             Щелчок пальцами по чуть едва заметной кнопке в кафеле – и открывается скрытая панель в стене. Там: шприцы с лидокаином, набор хирургических зажимов, кетгут, иглы, антибактериальный раствор, клей для быстрой фиксации кожи, ножницы.             Последнее берёт в руку слава Богу повредилась не основная рука, иначе были бы затруднения, слышится треск ткани под острым лезвием сухо отражаемые о стены ванной, словно простая констация факта поставленная врачом.             «Стянуть не получится через вверх. Ты правильно делаешь что жертвуешь этой тряпкой.» – вот что говорил этот звук.             Ткань летит вниз, забываются тут же, перчатки тоже стянуты и настигли ту же участь, вверх полностью огален до пояса, ванной полумрак и он ощупывапет рану что неприятно отдаёт.             «Точно осколок пластика или стекла.» – сам морщится, ощупывая кожу.       Под подушечками пальцав ощущается инородной предмет на который он старается не сильно давить, шанс того что вгонит стекло ещё сильнее никто не отменял.             Зеркала нет, он его давно убрал. Зрение и без того предостаточно.             Правая рука дрожит от перенапряжения, в работу вступил пинцент, что с холодной точностью выводил осколок мучаясь так уже по ощущениям минут пять, может больше, может меньше.             Счёт времени становится абсолютно не важным как только предмет выходит – с приглушённым хрустом, оставляя за собой рваную лужицу боли.             Брюс не стонет, не проклинает, в этом нет смысла. Просто дышит. Глубоко. Ровно. Как его учили в том же монастыре вышеупомянутом: «– Боль – это ветер. Дыши и она пройдёт через тебя».             Очищение. Перекись. Боль щиплет глубже, чем ожидалось. Кожа ноет, как оголённый нерв. Давит на рану левой рукой, губы тонкая невзрачная полоска.             Настает время звёздного часа иглы. Тянется к не хирургической, а военной. Она рассчитана на работу в полевых условиях с ней будет в разы легче.             В правой руке – инструмент, вторая всё также зажимает рану стараясь остановить поток крови, плечо чуть подрагивает, на плитку с противным хлюпаньем оседает капли все той же жидкости, зубы скрипят как только иголка входит в ткань кожи неаккуратным движением.             Первый стежок – выходит кривым и ощутимым. Второй – точнее и менее больным.             Кровь всё ещё идёт, но с каждым стяжком её поток заметно останавливается, словно кто-то закрыл кран воды, на каждый стяжок уходит минуты две. Чтобы собраться с духом и продолжить залечивать собственные раны.             В груди заседает чувство напоминающий термоядерную смесь апатии и понимания, того что он всё ещё слаб. Всё ещё допускает ошибки. Всё ещё не может предугадать действия врага.             Но это же нормально, он человек, он же имеет права на ошибки?       «Не имеешь» – чеканит ядовитый внутренний голос, что был чернее тучи, взгляд был тяжел подобно родительскому – «Хочешь пожалеть себя? Ты жалок».       Возможно в такие моменты он сомневался верности своего пути, а окупится ли все эти шрамы? Сколько ему ещё их стоит получить, чтобы город вновь задышал спокойно?             Кругом одни вопросы и так мало ответов.             Сквозь толщу бетона и самобочевания проскальзывает уверенная нота "До".             Снова она. Снова рояль. Снова игра на ночь, словно соседка снизу находится в другом пространстве и времени раз играет на ночь на своём излюбленном музыкальном инструменте.             После следует нота – "Соль", неуверенная, словно она едва касается пальцами клавиш, лишь гладит их "Фа" – "ми"... Медленные, почти неживые.             Кажется, будто роялью играет и вовсе не человек, кто-то неживой, кто-то кто является повелителем нежных сладостных снов известным всем под именем – Морфей.             Игра слишком нежная, подобно ласковому ветру. Одаривает тёплыми поцелуями в щёку и весело играется с чёлкой, сродни нежному-трепетному касанию матери.              Даже соседи не жалуются, а охраник в такие ночи будто не замечает.             Невольно Брюс сам сосредачивается на игре чужой, пытаясь понять что за песню играет на этот раз. Какой-же песней живёт сегодняшняя ночь?             Боль и снидающие эмоции чувства сомнений отступили, последний стяжок был неощутим, игла была поставлена на раковину, по эмале той стикала кровь, тягуче, медленно подобно застываешему ирису.             Эвелин Вейлс соседка этажом ниже – не знает, что он её слушает.             Брюс Уэйн не знает, зачем она играет.             Но ночь теперь не такая тоскливая, по панорамным окнам всё также бежит дождь, что теперь не так раздражал.             И этого пока достаточно.