Когда цветёт тюльпан

За много-много столетий до рождения Эммы Свон, в те далёкие времена, когда Время не шло, а пело, как песня, плывущая по извилистой, туманной реке, один дом стоял на склоне забытого холма, где ночь никогда не бывала слишком тёмной, а утро — слишком спешным. Здесь само время текло в такт дыханию леса, изгибалось, кружилось, словно забыв, что должно подчиняться линиям и стрелкам. Дом, казалось, выстроился сам — не по чертежам и не по законам зодчества, а по прихоти звуков. Он был соткан из музыки, из хрупкого, почти невесомого мрамора тишины, из света, преломлённого в стеклянных лепестках древней сакуры, которая цвела, кажется, с тех пор, как звёзды впервые заглянули в это место. В её лепестках отражались рассветы, которых не было, и вечера, которые не наступали. Этот дом напоминал удивительный, невозможный сон — не тот, что строили бы эльфы, аккуратный, продуманный, выточенный, — а тот, что могли бы построить сами сны, если бы у снов были руки. И ещё — если бы сны умели смеяться, вздыхать, грустить и помнить. Майглор — тот, кого также называли Майл-глором, Мав-луром, Ав-ра-нахом, An Ceoltaí, Певцом, Гостем Легенд, Сыном Песни, и, возможно, даже тем, чьё имя было когда-то стерто из песен, — сидел у высокой арки, где мрамор сплетался с ветвями ореха, и откуда открывался вид на далёкую долину, укутанную лёгкой, серебристой дымкой Страны Фейри. Там, внизу, зелень дрожала, как отражение в воде, а воздух сверкал мягкими переливами, будто сам по себе был хрупким стеклом. Майглор, положив подбородок на руку, с лёгкой усталостью в голосе, раз за разом повторял: — Арум, скажи мне, что ты хочешь на обед. Только, пожалуйста, не в рифму. На изящных перилах, среди резных ветвей ореха и виноградной лозы, что оплетали балюстраду витиеватыми кружевами, сидел ворон. Взъерошенный, гордый, чёрный, как чернила, случайно пролитые на старинную карту звёздного неба, он важно наклонил голову, обвёл Майглора блестящим, насмешливым глазом, в котором отражались облака, арка и, кажется, сама музыка, и произнёс торжественно, словно декламировал на древнем королевском турнире: — Варёный рис, или жар-птицы жировик, Лишь бы был с вином и был велик! Майглор медленно опустил голову в ладони, и в этом жесте было столько терпеливого отчаяния, что сама перила, казалось, вздохнула вместе с ним. — Это была метафора, когда я говорил, что ты — поэт. Арум, разумом ты ближе к барду, чем ко врану. Но, боюсь, твои рифмы способны вызывать у древних хроникёров лёгкое нервное подёргивание пера. Ворон обиженно расправил крылья, как если бы хотел величественно отмахнуться от упрёков. — Ты сам меня учил: чтоб звук — не глуп, Чтоб слово в пляске было — не в туп. — «В туп» — это даже не рифма. Это… это отчаяние, дружище. — Зато звучит! — ворон стукнул когтем по деревянной балюстраде, отчего по перилам пробежала лёгкая, почти невидимая трещина — впрочем, она сразу затянулась, словно дерево само не хотело портить эту вечность. — Ты же сам говорил: в рифме важен танец, а не слогари! Майглор рассмеялся. Смех его был мягким, лёгким, как случайно зацепивший струну арфы шёлк, — тонким звоном он скользнул вдоль стен, зацепился за листья и исчез где-то в ветвях сакуры. Он встал, и его лёгкий серый плащ шёлковым облаком мягко соскользнул по полированному дереву пола, оставляя за собой почти неуловимый аромат дымки и серебра. Он подошёл к боковой нише, где на полках стояли древние сосуды, кувшины и кубки, будто сам дом собирал их по мирам и эпохам. Майглор выбрал из них кувшин с золотистым напитком, в котором отражались и вспыхивали крохотные капли света, словно в нём тихо спали звёзды. Он налил напиток в два кубка. — Пить ты всё равно не будешь, — сказал он, ставя один кубок напротив ворона. — Но пусть он постоит. Я не люблю пить в одиночестве. Даже если вторая чаша — просто для воздуха, для тени, для воспоминания. Или, может быть, для того, кто всегда рядом, даже когда молчит. Ворон не ответил. Он лишь чуть наклонил голову, и на краткий миг в его блестящих глазах мелькнуло что-то — не ирония, не игра, не рифма, а почти настоящая, едва уловимая грусть. Сквозь своды высокого окна ветер принёс дальний звон — лёгкий, серебристый, будто кто-то осторожно коснулся колокольчиков. Внизу, где лес, как зеленый океан, начинал раскачиваться под утренним ветром, начинался праздник. Там уже звучали флейты, плыли тихие песни, шуршали травы, и каждый звук, каждое дуновение казались старыми, как сам мир, и новыми, как первый вдох. Майглор замер, вслушиваясь. Он уже не был тем, кем был в прежнем мире. Но и кем-то другим он так и не стал. Он был — между. Между музыкой и тишиной, между своим именем и его эхо, между звёздами и пылью, между началом и забвением, между прошлым, которое ещё не ушло, и будущим, которое ещё не пришло. Майглор улыбнулся краешком губ, медленно, как будто в этом движении тоже жила музыка. — Арум, ты ведь знаешь, — его голос был спокоен, но в глубине звучала усталость, — я создал первый артефакт, позволивший валькирии воскреснуть? Ты знаешь, что Зеркало Королевы Снежной — это не совсем её, а моё? Иногда мне кажется, я оставил в этих вещах больше себя, чем в себе самом. Иногда я думаю, что в каждом из них — мой забытый вздох. Ворон посмотрел на него. На этот раз — долго, без насмешки, без привычной игры. — Я слышал, — сказал он, и впервые — без рифмы, без украшений. Его голос был простым, и, может быть, потому — особенно важным. — Но, знаешь, тебе больше всего подходит имя Гость. Или Тот, кто поёт сквозь века. Ты всегда носишься с прозой, как будто пытаешься догнать то, что когда-то потерял. — Потому что я мечтаю, чтобы ты однажды смог сказать: «Я рад тебя видеть, Майглор» — без рифмы, без шутки, без игры. Просто. Без обёртки. Ворон на мгновение замолчал. Его перья дрожали в лёгком ветре, колышущем прозрачные занавеси на арке. — …И тогда ты заплачешь? — тихо спросил он. — Нет, — ответил Майглор, опуская взгляд в свой кубок, — тогда я, может быть, наконец, смогу остаться. Ветер, тёплый, с лёгким звоном колокольчиков, снова обвил дом, пробежал по балюстраде, взъерошил перья ворона. Где-то внизу начинался праздник, но они не торопились туда. Иногда вечность — это просто два существа, сидящие на террасе и делящие между собой тишину. Майглор вновь налил в кубки: один — себе, другой — памяти, или, может быть, просто — музыке. Когда он поднял свой кубок, Арум молча склонил голову, словно в знак тоста. Без рифмы, без игры. Почти всерьёз.