Когда цветёт тюльпан

День был вполне обычным. Обычным — по меркам Майглора, разумеется, что для большинства выглядело бы как череда феерических происшествий, перепутанных времён и странных существ. Арум, вальяжный ворон с претензией на поэтическую карьеру, сидел на люстре, раскачиваясь и сочиняя непристойные баллады в рифму. Перо за ухом, взгляд мечтательный, то и дело он покачивался, задевая крылом висящие кристаллы, и те издавали мелодичные звуки, будто комментируя рифмы, от которых даже у пауков в углах пунцовели щёки. В чашке с чаем, стоявшей на подоконнике, поднимались медленные пузырьки — из мёда, звёздного света и, кажется, пары капель туманного молока, случайно пролившихся с ночного неба. Бурля, они лопались с тихими переливчатыми звуками, как если бы в чай подмешали капли чьей-то несбывшейся мечты. Майглор — известный Певец, кузнец, алхимик, летописец, коллекционер редких лягушек и, по совместительству, теперь уже наполовину фейри, — сидел в библиотеке. Полки, увитые плющом, дремали в пыли, а старые книги, кажется, шептались между собой, как старушки на рыночной площади. На столе перед ним лежал свиток: старый, вытертый временем и, возможно, забытый самим миром. Письмена на свитке струились затейливо: три языка, два из которых давно умерли, один — вымер дважды, если верить заметкам на полях. Эти языки были так стары, что чернила на них пахли дождём до того, как был изобретён зонт. — Зачем я всё ещё езжу на колеснице, запряжённой лебедями? — пробормотал Майглор себе под нос, задумчиво почесывая ухо краем пёрышка. — Красиво, конечно… но если ещё один из них начнёт распевать арию на рассвете, я, пожалуй, выпаду из реальности. В прошлый раз они исполнили целую оперу, пока я пытался пересечь площадь. Он обмакнул перо в сияющие чернила, начертил в воздухе тонкую полукруглую линию — и в этот миг что-то хрустнуло. Легкий треск, как если бы надломилась кость пространства, и мир вздрогнул, будто его кто-то ущипнул. Запахло фиалками, озоном и... клубничными леденцами. В воздухе перед ним закружилась завитушка фиолетового дыма с золотыми искрами и серебряной бахромой. Она вращалась, звенела и будто звала его внутрь, приоткрывая шёлковую ткань между мирами. Арум, который на этот момент как раз пытался рифмовать сияние с влиянием, поскользнулся на собственной поэтической строке и с оглушительным треском рухнул с люстры прямо в стопку подушек, чудом стоявших у камина. — Ты сделал дыру! — завопил он, растрёпанный, с пером в клюве. — Ты сейчас дом порвёшь пополам! Или, чего хуже, протянешь проход в мармеладную бездну, и нас засосёт в вечный вишнёвый шторм! Ты хоть представляешь, что такое бесконечный дождь из мармеладных мишек?! Но Майглор уже стоял на пороге завитушки, чуть склонившись вперёд, как ребёнок перед прыжком в реку. Глаза его сверкали, сердце пело, а кончики ушей дрожали от нетерпения. — Смотри, Арум! Вот сейчас… исчезну! — крикнул он, и исчез, оставив после себя лишь лёгкий сладковатый запах сирени. На другом краю Сказочного мира, где цветущий холм купался в вечном закате, стояла одинокая статуя юной ведьмы. Камень её платья, покрытый зелёным мхом, казался живым. У её ног бил круглый источник, в котором отражались небо, судьбы, и иногда — случайно забредшие по ошибке в этот мир коты. Прямо в середину воды вспыхнуло облако фиолетового дыма, из которого с характерным Ух! вывалился Майглор, размахивая руками, как лист на ветру. Его мантия, украшенная вышитыми звёздами, развевалась в воздухе. Волосы растрёпались, словно его только что выдуло из пылесоса, а на лице сияла радость — чистая, детская, искренняя, как у тех, кто впервые увидел радугу. — Получилось! Получилось! Я... переместился! Он поднялся, весело вытирая брызги с лица, и с восторгом огляделся. Деревья с золотистыми листьями качнулись, будто приветствуя его. Духи источника хихикали, прячась за водной рябью. Где-то в отдалении ахнул единорог, которого мало что в этом мире могло удивить, но вот это — удивило. Майглор счастливо взмахнул руками — и исчез снова. Теперь он появлялся повсюду: В таверне Трёх Шляпников, где бард, увидев внезапный хлопок фиолетового дыма, уронил лютню в медовуху и, дрожа, спрятался под стол, где, как оказалось, уже сидели две пьяненькие феи, споря о цене на колдовские орехи. На крышах заколдованной Венеции, где русалки пели на балконах, а механические чайки, испугавшись Майглора, подпрыгнули в воздух, издавая возмущённое цвирк-цвирк и сбросили вниз несколько латунных гаек. Посреди ледяной пустоши, где даже Северный Ветер — старый, седой, немного надутый — махнул ему в знак уважения, раздув при этом сугроб в форме короны. В залитой лунным светом библиотеке ведьм, где старинные страницы книг сами перелистывались, чтобы поздороваться и предложить чай с пыльцой грёз. Он мелькнул в кармане летающего портного, который, заметив его, едва не выпустил в небеса весь заказ из плащей на невидимость. Появился на снежной скале в Долине Забытого Эха, где даже собственные шаги не оставляют звука. Случайно вспыхнул прямо на балу в Королевстве Изумрудных Башмаков, вызвав среди придворных панику, восторг и новый танцевальный стиль — Вихрь-маяглор. Однажды он вывалился в кладовой великанов, прямо в бочку с вишнёвым вареньем. Вскочив с вишней, прилипшей ко лбу, он хихикнул, глядя на изумлённого повара, размером с маяк. Повиснув на варёной вишне, он развёл руками и тут же исчез, оставив после себя только капли сиропа и много вопросов. Каждый раз — фиолетовый дым, мягкий хлопок, и он — то со смехом, то с песней, то с конфетой в руке, как будто телепортация — это самый забавный аттракцион в мире. Вернувшись домой спустя… ну, сколько там прошло? Пара чашек чая? — Майглор оказался в гостиной. Арум сидел в его кресле, нахохлившись, как ворон-философ, и выглядел так, будто только что закончил писать мемуары под названием Моя жизнь среди безумцев: исповедь крылатого очевидца. — Ты выглядишь, как вихрь, смешанный с фейерверком, — проворчал он, не поднимая глаз, тщательно перебирая перья, будто хотел удостовериться, что все они на месте. — Я свободен, Арум! — воскликнул Майглор, раскидывая руки, будто собирался обнять саму Вселенную. — Я могу быть где угодно, в любой момент! Хочешь — в Арденнском лесу, хочешь — у подножия Розового замка. Я теперь — как ветер, как мысль, как строчка в сказке! — И ты точно не перепутаешь местами ванную и вулкан? А то ты — ещё тот. Вон, штаны с вареньем подтверждают. Майглор лишь расхохотался, громко и заразительно, как смеются дети, только что открывшие секрет, что сахарная вата — это еда, разрешённая на завтрак. Он чувствовал себя как тогда, в детстве, у подножия гор, когда впервые спел ноту, что зазвенела в небесах. Только теперь — он мог спеть её здесь, а услышать — уже в другом мире, на другом краю фантазии. С тех пор, в сказаниях о Майглоре появилась ещё одна строчка: И тогда он скрылся в дыме — и появился за спиной врага, смеясь, как дитя, которому подарили звезду.