Чьи-то теплые холодные руки

Виды Ли Юэ успокаивали. Облитые золотистым солнечным светом скалы и зеленые скаты и вершины гор, не по сезону яркие пятна деревьев, теплый воздух и виднеющиеся на горизонте изогнутые и покатые крыши домов с карминовой черепицей – после долгого времени, проведенного под сенью душных и влажных тропических лесов Сумеру, мраморно-бронзового технологического великолепия Фонтейна и пронизанной грозовым электричеством воздуха Инадзумы, пока ледяной морской ветер дул в лицо солеными брызгами и выбивал слезы из глаз, все это казалось почти что родным. После Ли Юэ почти нестерпимо хотелось наведаться в Мондштат, где было хоть и холоднее, но приветливые улыбки, знакомые лица и теплые крепкие объятия не оставляли в теле и душе ни следа от северных ветров. Под ногами не спеша тянулся вымощенный камнями мост через речку, а потом он сменился старой неровной дорогой, пересыпанной камнями, землей и поросшей травой. По сторонам торчали из высоких колосьев обломки ограждений и высились столбы с фонарями. Паймон напевала какую-то веселую сумерскую песенку, то и дело залетая вперед и заглядывая за поворот. – Эй, Итэр, гляди! Вот уже и постоялый двор Ваншу! На фоне ярко-голубого неба желтело огромное дерево, венчающее огромный древесно-алый дом на скале. Издалека доносился мерный шум водяной мельницы и сладко пахло шелковицей. – Как думаешь, может, нам следует остановиться здесь? Скоро закат, далеко мы не уйдем, да и кормят здесь отменно! – Паймон радостно летала вокруг него, чуть ли в ладоши не хлопая. – Заодно и с Сяо увидимся! Итэр лишь кивнул. Все же удобно было, что некоторые мысли не нужно было даже озвучивать. Как и следовало ожидать, узнали их сразу и выдали лучшую комнату, почти под самой крышей, с широкой террасой, нагретой солнцем и пахнущей теплой сосновой смолой, и потрясающим видом, откуда вся долина и Тростниковые острова были видны как на ладони. Паймон в ту же секунду, как путешественник опустил свой немаленький рюкзак в углу их спальни, взвилась в воздух и унеслась вниз, на кухню, оставляя за собой причудливый звездный след. Итэр даже моргнуть не успел. Небо теплело, желтело; солнце расцветало огромным ярким цветком-сахарком и тянуло свои лучи вниз, пускало блики по широкому заливу и бросало резкие синие тени под горами. Итэр устроился в уголке террасы, с небольшим бонсаем под боком и устремил взгляд далеко за горизонт, залитый солнцем. Предзакатное золото било в глаза и слепило, напоминая, как ни старался он отогнать эти мысли, только об одном. Длинные пряди у лица, белые цветы в волосах, хитрая, но такая родная и яркая улыбка. Если так подумать, чего стоили все эти мили, морские или сухопутные, преодоленные пешком, вплавь или по воздуху, в компании, дружелюбной и приятной, но все же чужой, если копнуть хоть чуть-чуть глубже, или без нее? Чего стоили все одержанные победы и вся принесенная слава, если воспринимать их отдельно от этого мира? Чего стоило все это бесконечное участие в чужих судьбах, бесконечная и безоплатная помощь, участливые улыбки, подставленная вовремя рука, надежное плечо, спустя некоторое время промокающее от чужих слез? Чего все это стоило, если ни на шаг, ни на один чертов шаг не приблизило его к цели? Не приблизило к ней? Что-то в груди болезненно сжалось, так, как не сжималось еще никогда. Даже в первый раз, стоило ему осознать ужасную новость во всей полноте, и пуститься на поиски. Тогда он был полон уверенности, даже не смотря на то, что рукоять меча в ладони лежала не совсем уверенно, а сила элементов ощущалась чужеродной и только-только назревала. Тогда перед ним лежал огромный солнечный мир, бескрайний и яркий, сам дававший силы и питавший надеждой, что у Итэра все получится, и совсем скоро. В конце концов, кто еще может помочь ему, как не древнейшие и могущественнейшие божества этого мира, ведь правда? А могущественнейшие божества этого мира тем временем оказались всего лишь людьми, со своими проблемами, страхами, сомнениями, преградами в своем сознании и трудностями в жизни, такими же запутавшимися и потерянными, нуждавшимися в твердой руке и уверенном голосе извне не меньше, чем взращенные под их взором и опекой простые люди, потерявшие близкого человека или потерявшие что-то в самом себе. И кто мог увидеть это яснее и лучше, чем существо из другого мира? И кто, как не существо из другого мира, мог это исправить?.. И в итоге Итэр погрязал лишь глубже и глубже вместо того, чтобы выбираться на поверхность, все ближе к правде и сестре, раз за разом ускользавшей от него даже в чужих воспоминаниях. Больше всего на свете его занимал и тревожил один-единственный вопрос: что такого она могла увидеть, узнать, понять, во что поверить, что это смогло встать для нее выше всего, что они прожили вместе, всего, что когда-либо было между ними, двумя звездными близнецами, родственными душами, осколками одной звезды? Эти звезды всегда светились так ярко, что могли увидеть и почувствовать друг друга на расстоянии, не измеримым разумом, а души были связаны тонкой и неразрывной нитью. Люмин словно потушила свой древний свет в черной грязи, непроглядной темноте омута Бездны. А за нить в его груди, казалось, все это время тянут так сильно, как будто хотят порвать. Или подтянуть ближе к себе, но безрезультатно. Итэр не видел, куда идти. Зато чувствовал, как внутри все рвет и бьется на части мелкими осколками. Не хотелось не то что думать об этом, хотелось вырвать эту мысль из головы с корнями и всеми причинно-следственными связями и зашвырнуть так далеко в море, как только возможно, чтобы ее в ту же секунду растерзали рыбы-пираньи и растворила соленая вода. Но единственное, что Итэр за все эти годы и столетия не научился контролировать, управлять, подчинять, это свои мысли. Неприкрытые, обнаженные и беззащитные, его личное проклятие, которое больше не может разделить никто. Люмин могла. Но теперь он остался один. Что, если она ушла навсегда? Что, если Итэр пересекает весь Тейват в погоне за призраком, что, если, когда он склонит голову перед Царицей и попросит об услуге, когда разрешит все ее проблемы и этой услуги не получит, то обнаружит, что ничего не произошло? Конец пути, который ничего не дал. Зеркало в темноте, в котором отразится лишь его несчастное, глупое, испуганное лицо. Закат кровью разлился по доскам террасы, деревянным перилам, листьям бонсая. Итэр согнулся пополам, прижимая ладони к лицу с беззвучным надрывным рыданием. Воздух застрял где-то в горле, сердце отстукивало неровную болезненную дробь. Застывший теплый воздух горчил опавшими листьями и смутными ароматами миндального тофу с нижних этажей, но он чувствовал лишь запекшуюся кровь. Где-то на задворках сознания слышался тонкий детский голосок, до краев полный испуга и паники; потом он исчез, и разум снова затопило пульсирующей темнотой, сдавливающей тисками виски и перехватывающей горло горькими спазмами. Итэр задыхался; но понял это только тогда, когда его вдруг обняли две сильные руки и со всех сторон окутало прохладное тепло. – Тише, тише, дыши. Только дыши, – Сяо сам старался дышать как можно ровнее и не выдать собственной паники, надеясь, что хоть немного получается. Впрочем, сердце и дыхание все равно сбились с ритма, стоило Итэру вцепиться в его спину пальцами, стискивая ткань одежды и истерически, рвано дыша куда-то в плечо. Сяо обнял его как мог крепко и при этом осторожно, давая возможность в любой момент отстраниться, все еще глубоко неуверенный в том, что делает, однако в этом не было нужды. Путешественник сам льнул как можно ближе, словно стараясь спастись, спрятаться, и было в этом для Адепта что-то страшное, в том, чтобы успокаивать человека, который всегда сам был образцом спокойствия и умиротворения и дарил это умиротворение другим. Не только Сяо. Каждому, кто встречался на его из без того нелегком пути и заслуживал сочувствия. Понимание этого пришлось по сердцу резким и болезненным ударом. Итэр спасал всех и каждого, но никто не спас его самого. Итэр на его плече плакал. Итэр, которого Сяо до этого момента не мог даже представить плачущим. Хоть в его глазах, озорных и с веселыми искринками, всегда отражалось что-то такое же древнее, застарелое и печальное, как у самого Адепта. Только вот у него это, как однажды сказала Ху Тао, на лбу было написано. А Итэр столько времени носил всю эту тяжесть глубоко у себя в душе. Чуть приподняв ладони и невольно затаив дыхание, Сяо погладил его по спине. Так мягко, как только умел, как гладил кошек и древко копья, как гладил его однажды Чжун Ли, и одним этим заботливым движением сумел стереть целую бездну боли и ужаса. Стараясь вложить в эти прикосновения все то, что не умел сказать через свой глупый молчаливый рот словами. Ты прекрасный. Чудесный. Невероятный. Ты заслуживаешь всего самого лучшего, и уж точно не заслуживаешь такой судьбы. Не заслуживаешь любых лишений, через которые проходишь, и того, как люди с тобой обращаются. Ты сильный, гораздо сильнее меня, и я тобой восхищаюсь. Я тебя… Тут он всегда останавливался даже в самых откровенных и смелых мыслей, пытаясь наскоро перефразировать: Уважаю. Ценю. Жду. Но на этот раз вложил в движение руки, самое заботливое и нежное, все, что чувствовал на самом деле. Я люблю тебя, Итэр. Послышался рваный выдох, жаром опаливший шею, и Сяо ощутил, как под его холодными ладонями расслабляется тело Итэра, как слабеет отчаянная хватка его рук на ткани одежд. Плечи все еще дрожат, но путешественник уже предпринимает вялую попытку шевельнуться. Сяо в тот же момент отстранился, сконфуженно кашлянув, не зная, куда смотреть и куда смотреть не стоит. Глаза у Итэра покраснели, на щеках пролегли блестящие дорожки от слез, это было заметно даже краем взгляда. Поэтому Сяо уставился куда-то на его одежду, на окрашенный в цвет гидро-элемента треугольник. Непривычный цвет. Но красивый. – Прости, – произнесли они одновременно, Сяо – приглушенно, Итэр – виновато. И посмотрели друг на друга. – Не извиняйся, – пробормотали оба и моментально отвели взгляд, Сяо, отчаянно краснея, а Итэр – с легкой улыбкой, пробивающейся сквозь высыхающие на лице слезы. – Спасибо. Сяо долго не решался поднять на него взгляд, поэтому ответил с обычным деланным безразличием, разглядывая гаснущий на стенах и скалах вдалеке закатный свет: – Не за что. Не стоит меня благодарить. – А по-моему, стоит. Он не успел заметить, когда Итэр успел снова оказаться так близко. – Я… не знаю, я просто делал то же самое, что и Чжун Ли когда-то, – выпалил Сяо на одном дыхании, в тщетной надежде, что это сможет спасти ситуацию. – Я… он тогда спас меня, наверное. Не только от падения. Я понимаю это только сейчас. – Ты обязательно найдешь свою сестру, – он внезапно подался перед с самым серьезным выражением лица, через которое, впрочем, порозовевшими щеками сквозило волнение. – Я в это верю. Никому не позволяй заставить себя сомневаться в этом. У тебя все будет хорошо, я знаю. Вы с ней оба заслуживаете счастья. Он проглотил готовые в последний момент сорваться слова: если вдруг почувствуешь себя плохо, просто позови меня. Слишком самонадеянно. – Не меньше, чем ты, – произнес Итэр, и Сяо сердце взмыло к горлу, а потом резко провалилось куда-то вниз, потому что он вдруг улыбнулся, глядя куда-то за его плечо. – Кстати… не хочешь поужинать? Сяо обернулся через плечо, в сторону, откуда уже какое-то время доносился аромат свежего миндального тофу и овощного супа. Паймон, парившая над небольшим столиком в углу террасы с двумя тарелками в руках, смотрела на них хитрющим и ужасно довольным собой взглядом. Над Ли Юэ поднялась луна и встала над покатыми зубцами гор, заливая светом долину и бледной дорожкой отражаясь на дрожащей темной воде. Теплый свет фонариков отбрасывал тени и мягкую золотую рыжину на лица, пока стучали палочки и на весь постоялый двор раздавались щедрые похвалы Паймон талантливому повару. Тревога словно закатилась за горизонт вместе с солнцем, соскользнувшим за горный хребет, не удержавшись длинными багровыми лучами за край Тейвата. Жуя тофу, Итэр краем глаза поглядывал на Сяо, доедающего лепестки миндаля с уже пустой тарелки. Может, не так уж он был и одинок в этом мире. Во всяком случае, не так пропаще-одинок, как думал. В мрачном нелюдимом Адепте чувствовалось что-то близкое, почти родное – в то время, как он прятал глубоко в душе истинную доброту и любовь, которую некому было подарить, Итэр прятал всю там неприглядную для других людей усталость, мрачность, досаду, тоску, окружая себя добродетельной оболочкой приветливости. Кому бы понравился чужестранец-путешественник без этого золотистого ореола? Однако именно Сяо не отвернулся, когда она треснула и разошлась по швам, а сдержал своими собственными руками, вечно холодными и хранящими следы прошедших лет и веков. Сяо заметил его взгляд и повернулся, слегка вопросительно. Итэр глазами ему улыбнулся, и, пока Паймон одновременно причитала и восхваляла блюда местной кухни, под столом накрыл его ладонь своей. Через несколько долгих секунд, когда он уже и не надеялся, Сяо переплел их пальцы, старательно глядя в противоположную сторону и рассматривая флажки на фонарном столбе. Он обязательно найдет и вернет Люмин. Но ведь она прошла свой путь далеко не в одиночку. Может, и Итэру пришла пора разделить с кем-то свой собственный?