Как я стала матерью Бессмертного

      Начну рассказ я с самого начала. В давние-стародавние времена, когда земля наша Светлорусь еще молода была да крепка корнями в прадедовских обычаях, приключилась беда великая, горе горькое. Из мрачных ущелий Северных Холмов, куда и солнышко-батюшка глядит косо, прилетело Чудище лютое. Дракон, страшенный не в меру. Не одной головой увенчанный он был, о нет! Три башки змеиные на шеях длинных воздымал он, и каждая пасть разевала, словно печь раскаленная, дымом смрадным чадя, искры ядовитые извергая. Глаза же его, как угли адские, в ночи горели, наводя ужас на все живое.       Повадился гад летать над селами да городами Светлоруси. Свирепствовал нещадно: хлеба выжигал огненным дыханием, стада целые в прах обращал, мужиков да баб хватал – и след их простывал навеки. Стон да плач по всей земле пошли, до самого стольного града долетели, ворвались под своды высокого княжеского терема. Князь Мстислав, муж доблестный и сердцем горячий, скорбью великой объят был. Не мог он снести страданий своего народа. Созвал он дружину храбрую свою, витязей удалых. Щиты взяли богатырские, мечи наточили до остроты, копья направили к небу грозному. Вышли они на бой с Чудищем крылатым на поле бранное. Сражались они день, бились два – солнце кровавое всходило и заходило над полем битвы. Дракон, хоть и израненный, ушел в свое логово темное. А витязей добрых полегло в чистом поле без счета, кости усеяли землю родимую. Плач по ним горше прежнего встал над Светлорусью.       Обратился тогда Князь Мстислав к последней надежде – к жрецам лесным, к старцам седым, что с богами древними умели говорить тайными словами. Пришли жрицы в белых ризах, с чашами дымящимися. Одни сулили цепями невидимыми сковать гада, другие – жертвы кровавые богам подземным просили принести, третьи – обещали путь тайный указать к логову змеиному. Испробовали всё. Жгли травы пахучие, дымом горьким окутали град, пели песни тягучие, от которых стыла в людях кровь, лили кровь жертвенную на камни священные. Но Дракон, лишь сильнее озлобившись, пакостил пуще прежнего: реки отравлял смрадной слюной, ветры заразные на людей нагонял. Не помогли жрецы. Беда, как туча черная, над Светлорусью нависла.       В те дни тяжёлые, когда отчаянье в сердце княжеском гнездо свило и унесло последнюю надежду, подошла к высокому терему княжескому старуха древняя. Была она согнута временем, ликом темная, как сама земля под ногами. А в тереме том, за слюдяными оконцами, резвилась, не ведая беды, княжна Милослава, дитя единственное у Князя, свет очей его. Золотые кудри ее, словно солнышко ясное, по плечам струились. Смех ее серебряный согревал отцовское сердце, леденимое горем неотступным. Глядела старуха на терем, словно видела детя княжеское. Смотрела долго, без моргания, а потом. Уже сам Князь вышел на крыльцо, встревоженный вестью о странной вещунье. Наконец, голосом, словно сухие листья под ногами поздней осенью шуршащим, старуха молвила:       "Слышу я, Княже, стон земли нашей, тяжкий, предсмертный. Вижу я след огненный в небе, саднящий, как рана. Знаю я цену спасенья. Есть путь один, верный, но горький, горше полыни черной. Отдай Чудищу крылатому дитя свое, Милославу. Уйдет тогда гад, насытясь княжеской кровью, уйдет в горы навеки, сгинет во мраке. Спасена будет Светлорусь. Только так."       Вскипело сердце Князя Мстислава гневом, жгучим! Как камень холодный, сжалась душа его от таких слов. "Прочь, карга старая! – прогремел он. – Не отдам кровинушку мою на растерзание твари поганой! Лучше сам погибну в бою последнем! Уйди с глаз моих, не то велю стражникам на копья поднять!" И прогнали старуху прочь. А она, уходя, лишь качнула головой, словно знала, что грядет неизбежное. Время шло. А напасть не унималась, всё хуже лишь становилось. Дракон, будто насмехаясь над бессилием княжеским, стал к самому стольному граду подлетать. Неурожай пал на землю иссушенную, голод подступил к избам, черной тенью. Советники княжьи, бояре седые и воеводы мудрые, что дружину в бою растерявшие, начали наседать на Князя. Сперва шептать на сборищах тайных, а потом и в очи глядя, упрашивать горечью и страхом:       "Князь-батюшка! Сердце твое отцовское – камень нерушимый! Но погляди в окно: люди гибнут напрасно, как мухи в огне! Поля сохнут! Дети в селах плачут от голода! Чудище не уймется, не насытится! Неужто ради одной... пусть и светлой... головки погубишь весь род наш, всю Светлорусь? Жертва страшна, да неизбежна! Отдай... отдай дочь, Княже... Ради земли родной, ради народа твоего!" Дни и ночи напролет слушал Князь Мстислав эти речи. И как капли, точат камень, они точили его душу. Глядел на зарево пожарищ, рдеющее на горизонте вместо заката. Слышал плач голодных детей, долетавший сквозь стены терема. Видел он и дочь свою, Милославу. Золотые кудри её уже не так беззаботно сияли, а в глазах ее синих, глубоких как озеро, поселилась тень страха. Она уже не смеялась так звонко, а лишь тихо спрашивала: "Батюшка, что там горит?" Сломалось что-то в могучем князе, в опоре земли Светлорусской. Высохли слезы. Потух огонь в очах. Стал он вдруг немощен не по годам и тяжел, будто идол, вытесанный из скалы.       И наконец, в гнетущей тишине слово вымолвил князь тихо, едва шевельнув губами. Но слово это гулко ударило по стенам, как погребальный колокол, возвестивший конец:       "Будь... по-вашему. Готовьте... княжну..."