За стеной зелёной изморози

*** Вот он, момент триумфа. Фигура Эдварда Нигмы, закованная в лёд, монументом встала посреди клуба. Фотография в газете, громкий заголовок, искусно подделанная ложь о тяжёлой болезни. Знамя победы, так и кричащее - Пингвин всегда выплывает сухим из воды. Пингвин гидроизолирован, его перья покрыты толстым слоем жира, он как поплавок выскакивает на поверхность. Он всегда поднимается после падения. Освальд, припадая на трость, проходится по пустому залу. Клуб закрыт, ни одного свидетеля, способного помешать ему насладиться моментом сполна. Лицо Эдварда искажено ужасом, руки выставлены в защитном жесте. Тот итак был красив, но ещё красивей строгие черты сделал лёд. Такой же колкий, как его скулы. Как его ум, который теперь заперт в глыбе. Глупая шляпа вмёрзла вместе с ним. На взгляд Освальда, он бы выставил его в другой позе, лишив безвкусного головного убора, но тогда, на Пирсе не было времени просить будущий экспонат встать в более удачное положение. - Сегодня Джим пытался предъявить обвинение, слышал? - произнёс Освальд с тихим злорадством. - Конечно, как ты можешь слышать. У тебя уши забиты снегом. Сухой смешок вспорол разряженное пространство зала. Одинокой птицей пронёсся по воздуху и впитался в кожу диванчиков. Он прогулялся ещё и остановился. Сердце защемило счастьем так, что внутри стало почти больно от слишком большого чувства. Он ткнул кончиком трости туда, где у экспоната была пуговичка пиджака. - Ты мне правда нравился, Эдвард, - от эмоций слёзы выступили на глазах. Он промокнул их платочком. - Но ты был прав, любовь делает слабым. И я больше не совершу этой ошибки, - тихий шёпот осел изморозью на поверхности льдины. Виски янтарной струйкой скользнул по стенкам бокала. Освальд сел за стол и, облокотившись щекой на ладонь, залюбовался. Он невольно хихикнул, представив, как мог бы поместить Эдварда в свой бокал вместо кубика льда. Он, конечно, не позволил бы ему так быстро растаять, но мысль показалась забавной. Просидев ещё полчаса со своим творением, он тяжеловато поднялся и, слегка покачиваясь от пьяной радости, вышел вон. Так и повелось с тех пор. Эдвард, даже молчаливый, оставался его лучшим собеседником. *** С момента как зародилась эта его традиция, прошло полгода. Он ежевечерне выпивал рядом и, казалось, что одиночество отступает. Но всё чаще он ощущал, как вспыхивает огненный щипок боли в груди. Ему перестало хватать молчания, он хотел ответа. Счастье всё же продолжало пузыриться в лёгких. Привык Освальд к этому чувству быстро, даже быстрее, чем ожидал. Но менее болезненным оно от привычки не становилось. Ещё одна досадная помеха, тянущая и жгучая, как неправильно сросшийся перелом. Привычка курить. Привычка принимать обезболивающее. Привычка держать в руке бокал вина. Привычка припадать на одну сторону. Привычка любить. Все привычки однажды перетекают в зависимость. Зависимость - в жизненную необходимость. Становятся дыханием. С каждым новым ритуальным визитом он становился всё молчаливее. Больше не насмехался, не шутил. Молча смотрел и поднимал бокал, поднося ко рту. *** Освальд привычно заперся в своём клубе. Сегодня он был особенно задумчив. Пряча взгляд, он остановился у ближайшего столика и поставил на него малюсенькую вазочку. Фарфоровое донышко тихо стукнулось о столешницу. - Сегодня Айви принесла мне незабудку. Смотри, - он дохромал прямо до глыбы и взмахнул рукой, фыркнул, криво улыбнулся. - Кстати, я всё ещё не могу забыть тебя, Эд.. Он осёкся и нахмурился, словно пойманный с поличным. Будто сказал нечто, что могло быть воспринято неверно. Нет, конечно, о чём это он, хлопнул себя ладонью по лбу и рассмеялся. - Ещё чего, - и вернулся к созерцанию прекрасного. Монолитный кусок был пропитан синим. Синий скрадывал зелёный. Даже дурацкая шляпа отдавала лазурью. Костюм бирюзовым. А лицо, бледное при жизни, кусок льда, обвешанный подсветкой, сделал голубым. Не мертвецким, как у трупов, а словно Эдвард был аквариумной рыбкой. Живой, но не говорящей, к тому же, не способной всплыть к верху брюхом. Немой, живущей, но без сердца, без чувств. И это казалось самым жестоким. Разве так выглядит месть? В голове непрошенно пронеслись кадры из киноплёнки памяти. Не понимая причины своего поступка, он вернулся к столу и выхватил незабудку из вазочки. Оглянулся, как будто уличил в чём-то Эдварда, и подошёл чуть ближе, сжимая в заведённой за спину руке цветок. Эдвард в льдине должен был служить напоминанием о том, что нельзя носить сердце в рукаве, но каждый взгляд на него опускал в воспоминания всё глубже. В те моменты, которые были вырезаны на сердце остриём ностальгии. Освальд скучал и, кажется, глубоко в себе, он всё ещё любил. - Изабелла, - это имя, столько месяцев таившееся в памяти, которое он раньше намеренно коверкал, вдруг выбросилось простым эпизодом. Освальд даже не знал, что сложнее произнести: Загадочник или Изабелла. Эта таинственная женщина, которую он страстно ненавидел, разлучница, и.. Случайная жертва. Он вдруг вспомнил, как отчаянно она боролась с ним за Эдварда. Как безумная, вгрызалась в него, используя образ бывшей любви. Грязно манипулируя. - А что делал я? - спросил он, глядя в закованное льдом лицо. В памяти всплыло каждое невысказанное слово, которое он облекал во что-то более привычное - ложь, замалчивание, хитрость и истерика. Холерическая натура, которая не раз приводила его почти к смерти. Именно поэтому он научился так филигранно импровизировать. Не потому, что он изначально был в этом гением, а потому, что иначе он бы не выжил. В той истории он снова дал волю своей ревности. Булавочный укол совести, так редко пробирающейся в его уверенность, оказался отрезвляющим. Сердце защемило от едкого видения. Убийство - триумф его трусливого непризнания, кровь и слёзы. Боль, которую они с Эдвардом укоренили в себе. - Я был неправ, - он подошёл к льдине ещё ближе, заворожённо глядя на Эдварда. Губы скривились, дёрнулись тонкой линией, трещинкой на маске криминального гения. Лёд показался вечным, таким же, какой сковал его сердце, нарос грубым инеем на его рёбрах. Он протянул пальцы, которые выглядывали из чёрных митенок, и опасливо прикоснулся. Почти любовно, почти целуя самыми кончиками пальцев. - Как было бы иначе? От веры и надежды, которые он тешил так долго и заминал внутри себя, скрипнуло и дёрнулось подо льдом сердце. Этого он никогда не узнает. Этого уже никогда не случится. И стоило уйти, развернуться спиной к голубому пламени, расправить плечи и продолжить упиваться победой.. Но Освальд не смог. Ноги приросли к полу, не давая сбежать. Он сделал два шага вперёд и поднял правую. Диван прогнулся под подошвой. Так стоять было неудобно, неустойчиво, и вторая нога болела сильнее. Но его притягивало невидимой силой. Он впитывал глазами детали, которые выучил до последней чёрточки. Круглое "о" напуганных губ, трогательная ямочка на подбородке, которая исчезала, когда Эдвард задумчиво покусывал губу. Тонкая прядка, почти незаметная глазу, выбившаяся из-под шляпы, да так и застывшая. Эдвард бы самоубился, если бы узнал, что в таком виде стоит перед множеством глаз. Освальд не сдержал нервного смешка. Морщинки в уголках век не разгладились, ресницы лежали мягкими росчерками. Всё почти, как раньше. Освальд вдруг понял, что видит его так, словно Эдвард живой. Он сморгнул и снова уставился на него. Нет, застывшее, почти мёртвое лицо. Когда-то тёплое, улыбающееся, искривляющее рот в гневе, напрягающееся морщинками в задумчивости, хмурившееся в беспокойстве. Сейчас оно - экспонат. Он тщетно и отчаянно искал в распахнутых предсмертным ужасом глазах хоть искру жизни, хоть один из ответов, которые надеялся там найти. Как же это было самонадеянно. Губы раскрылись и тихо, как будто его могут подслушать, Освальд прошептал. - Прости. Одинокая слеза сбежала по остывшей щеке, почти обжигая. Он сомкнул веки. Через дрожащие ресницы изображение расплывалось, и Освальд осмелел. Притянулся ещё ближе и приложился на секунду лбом. Сипло выдохнул. Тяга не оставляла. Тогда он приник губами на несколько стылых мгновений ко льду. Не дотянувшись до лица, он оставил прикосновение там, где было сердце Эдварда Нигмы. Лёд впитал в себя его горечь, а когда Освальд оторвался от этого пылкого, наполненного солью, поцелуя, он обнаружил, что соль - это кровь. Он прислонил пальцы к губам - они окрасились алыми пятнами. Эдвард не хотел отпускать его без подарка. Облизнувшись, Освальд полез в карман, чтобы достать лавандовый тонкий платок. Во рту разлился тёплый металл. Солёный и острый на кончике языка. Он собирался утереть рот, но рука сама потянулась вперёд. Как будто он мог стереть чувства со своего сердца. Как будто с ладони можно стереть линию судьбы. Но вот оно, неловкое, отчаянное движение, почти символ его безнадёжной тоски по человеку, по истории, по временам. Толщина льда десять сантиметров. Так далеко, но так близко, так холодно и вместе с тем, так пылает сердце, будто раненый феникс, бьётся в агонии.. ..Забытый цветок остался лежать у подножия, когда Освальд покинул зал. Странно было думать, что его поцелуй мог оказаться настолько жгучим, чтобы растопить лёд. Но, кажется, он всё-таки совершил ещё одну ошибку. Ведь следующим утром, на месте привычной фигуры, Освальда встретила большая лужа воды и увядшее соцветие незабудки.