Закон ямы

Закон ямы. Неважно, сколько карабкался наверх — обратно слетишь в один миг.

Макс Пэйн, «Max Payne».

Ки-хун кричит, кричит и кричит, но не слышит своего голоса. В ушах стоят лишь звук выстрела, прошившего насквозь тишину и сердце Чон-бэ; сирена, после которой солдаты в розовом пришли за телом Сы-бёк; шум ливня, который смывал с его рук кровь Сан-у; страшные последние хрипы Ён-гиля, скрадываемые радиопомехами. Снова, и снова, и снова. Сквозь слезы он видит, как стекленеют глаза Чон-бэ напротив, как кровь мерным потоком вытекает из того, вместе с жизнью. Спустя пару секунд солдат в розовом прикладывает к Чон-бэ датчик. Лампочка с зелёной сменяется кроваво-красной. Сон Ки-хун потерял ещё одного друга и оставшиеся крохи надежды. Каждый раз, когда он думает, что терять ему больше нечего, то судьба, эта паршивая дрянь, показывает — смотри, есть ещё кое-что. Смотри, Ки-хун, как ещё несколько человек умирают, чтобы ты продолжил свою никчёмную жизнь. Тогда, три года назад, это был его осколок стекла. Он шел замыкающим, это его должно было пронзить. Он должен был истечь кровью, а не эта юная и загнанная девочка, которая так хотела увидеть снова брата и мать. Это был его нож. Он должен был дать Сан-у зарезать себя, чтобы тот вышел победителем, забрал эти чёртовы деньги и никогда не оглядывался назад. Быть может, они принесли бы Сан-у счастья больше, чем Ки-хуну. Это были его пули. Все до единой, что попали в игроков, последовавших за его жаждой мести. Но главная — та, что досталась Чон-бэ по мановению руки Ведущего. В конце концов, это была его чертова болезнь, его она должна была пожрать заживо вместо бедной, несчастной матушки. Она умерла одинокой, наверняка, мучаясь от жуткой боли, в то время как он Ки-хуну — самое место сдохнуть в какой-нибудь подворотне или на операционном столе кредиторов. Ки-хун бы отдал всё — все эти кровавые воны, всю свою бессмысленную жизнь — чтобы это исправить. Но судьба снова лишь едко усмехается в лицо — что есть, то есть, дорогой, и тебе с этим теперь жить. Он ощущает прохладные, почти невесомые кончики пальцев на своём лице и отворачивается, закрывая глаза и утыкаясь в пол. Последнее, что ему сейчас нужно — это утешение. Да, что есть, то есть — Сон Ки-хун заслужил каждую секунду этих страданий, что переполняли его и вырывались наружу всхлипами и слезами. Только он и никто другой виновен в этом. Ещё одно прохладное прикосновение. Теперь уже тонкая ладонь ложится на икру, и Ки-хун, в каком-то детском порыве пинается, отчего руки солдат, удерживающих его, сжимаются сильнее. Давайте же, хочется закричать ему. Выдавите из меня всю мою грешную душу. Может, вместе с этим уйдет и боль. Тяжелые шаги останавливаются прямо у его головы, и Ки-хун надеется, что сейчас — вот сейчас наступит этот благословенный момент тишины, когда Ведущий закончит то, что начал и убьёт его следом за Чон-бэ. Пусть всё это закончится. Но он лишь чувствует жалящий укол прямо в шею, после которого мир, и без того уже накренившийся, начинает тускнеть. Тьма обступает его, обволакивает, как морская вода — холодная, негостеприимная. Голоса и последние слова всех, кого перемололо Сон Ки-хуном, окружили со всех сторон. От обвиняющих слов, выкрикнутым звонким голосом Ка-ён хотелось заплакать, но слез будто уже не осталось. Только пустота и сожаления.

Возможно, это и есть ад.

Все обещания, что Сон Ки-хун когда-либо давал, все его мольбы швырялись ему в лицо сотней голосов, мужских и женских, пока он не перестал что-либо различать. И вот, посреди всей этой какофонии, когда он уже готов был сдаться на милость этой тьме: — Проснись. Пожалуйста, вставай. Когда Ки-хун приходит в себя, то за спинами склонившихся над ним госпожи Чан с сыном, Чжун-хи и Хён-джу он видит их. Игроки что-то говорят, о чём-то спрашивают его, но всё, на чём концентрируется взгляд Ки-хуна — трагичный залом бровей Сы-бёк и горькие складки у сжатого рта Сан-у. — Я же говорил, — хрипло шелестит последний, затягиваясь сигаретой. Сы-бёк в своей привычной манере злобно зыркает на Сан-у прежде, чем присесть у ног Ки-хуна на кровать, которая, конечно же, не прогибается под ней. — Это не твоя вина, — бормочет она, прекратив яростно кусать нижнюю губу. — Ты уже сделал для спасения этих людей больше, чем кто бы то ни было. Ты не знал. Мы не помогли достаточно. Ох, милая Сы-бёк, если бы только твоих слов хватило, чтобы… Внезапное, раскалённой иглой прямо в мозг, приходит осознание — он жив. Он — жив, Чон-бэ и Ён-гиль — мертвы. Однако, на одну секунду, которую Ки-хун себе малодушно уступает, он рад, что их души не составят компанию Сы-бёк и Сан-у. Хотя бы эти двое из его друзей будут свободны от того, чтобы беспомощно наблюдать за Ки-хуном, провал за провалом.