Когда дыхание замирает

— Джисон… — женщина сделала глубокий вдох, сцепив дрожащие пальцы. — Он умрёт. — Как?! — громко воскликнул юноша, вскидывая голову. — Мисс Хан, что это значит? Что вы несёте? Вы в своём уме?! — голос срывался, а грудь тяжело вздымалась от гнева и отчаяния. — Минхо… Мы не сможем спасти его, — грустно ответила мать, опуская глаза в пол и медленно садясь на стул, будто ноги больше не держали её. — Да быть такого не может! А врачи? Что они говорят?! — он шагнул вперёд, хватаясь за край стола, как за последнюю опору. — Мы объездили всех врачей. Сдали все анализы. Слишком поздно, — её голос дрожал, а руки бессильно лежали на коленях. — Но ведь апрельские праздники… Мы с Ханом поехали на рыбалку и наловили двадцать килограммов рыбы… Всё было отлично! — голос Минхо почти перешёл в крик, он метался по комнате, как зверь в клетке. — Рак печени. Последняя стадия, — последнее, что сказала женщина, и заплакала, закрыв лицо ладонями. — Р… рак? Пе… печени?.. — отступая назад и перебирая ватными ногами, Ли с дрожью повторил слова, словно пытался оттолкнуть от себя страшную реальность. Он упёрся в стену, бессильно осел на пол, не сводя затуманенного взгляда с матери. Внутри будто всё сжалось. Дыхание стало рваным, коротким. Последняя стадия. Без шанса выжить. Ни одна операция не спасёт. Больше ничего не поможет. — И… что мы можем сделать для него? Мы ведь можем что-то сделать, правда?.. — дрожа, с мольбой в голосе, продолжал спрашивать Минхо. Сжав кулаки, надеясь услышать заветное «да, сможем». — Только приём таблеток, чтобы он не так сильно чувствовал боль. Это всё, что мы можем сделать, — тихо ответил мистер Хан, стоя у окна и не поворачиваясь. — Какой срок дали врачи?.. — Минхо с трудом выдавил слова, боясь ответа, но зная, что должен его услышать. — Два-три месяца. Маловероятно, что он доживёт до конца лета, — сдерживая слёзы, ответил мистер Хан, сжав губы и отвернувшись. Наверное, это просто глупый сон? Правда ведь?.. Нужно лишь проснуться — и всё снова станет, как прежде. Но это не сон. Это — реальность. И мучительно бесконечное ожидание. Ожидание… смерти. _____________ На улице — начало жаркого лето. Шашлыки, пляж, вечерние прогулки с компанией и бесконечные дни — потому что это молодость. И Минхо с Ханом могли бы побывать на всех концертах, что проходили в их городе, купить билеты на первый попавшийся поезд и доехать туда, куда даже и не думали ехать. Или купаться в речке, играя в спор — кто дольше задержит дыхание под водой, — выныривая украдкой, чтобы вдохнуть воздух, но никогда не признаваясь в этом друг другу. Но это лето не такое. Это лето для них совсем другое. — Минхо, а пошли хоть в киоск? Тот, что рядом с домом. Туда идти от силы пять минут. Я дойду, правда, — слабо усмехнулся Джисон, с трудом приподнимаясь на локтях. — Джи… — начал Минхо, но осёкся, не зная, как продолжить. — Минхо, ну давай, — тихо, почти умоляюще, сказал Джисон. Он медленно, с особым усилием, скрежетом и стиснув зубы, приподнялся с кровати. Потянулся рукой под кровать, достал трость и, перебросив её в левую руку, тяжело опёрся на неё. — Джисон, ты же слаб… — с тревогой в голосе проговорил Минхо, шагнув ближе. — Не говори так! — воскликнул Джисон, вскинув голову. — Я вовсе не слаб! Видишь, я пью все таблетки, я не думаю что они помогают, но мне скоро станет легче! Так что не нужно мне тут такое говорить. Я вылечусь и буду сильнее тебя! Он выпрямился настолько, насколько позволяли силы, и упрямо посмотрел Минхо в глаза. Его голос дрожал, но в нём звенела вера. Минхо молчал. Он стоял, опустив взгляд, стиснув зубы. Ему было слишком больно. Слишком больно врать. Джисон не знает о своём диагнозе. И не узнает. Никогда. _____________ — Мисс Хан, здравствуйте. Как он? — спросил юноша, проходя через двор, приближаясь к клумбе, где женщина поливала цветы. — Здравствуй, Минхоша. Он спит, — обернулась она, с выдавленной улыбкой. Но в глазах была лишь пустота. — А вы как? — мягко поинтересовался он. — Потихоньку… Пытаемся, — тихо ответила женщина, отводя взгляд. — Всё будет хорошо, Минхо. «Всё будет хорошо». Да… всё будет хорошо. Но не там, где его не будет. Минхо подошёл к двери комнаты. На мгновение задержал дыхание, тяжело вздохнул — вошёл, натянув фальшивую улыбку. Чтобы Джисон не подумал, что его жалеют. Он ненавидел это больше всего. Он не любил быть «обузой». Не любил показывать, что слаб. И Минхо знал: Джисон — самый сильный человек, которого он когда-либо встречал. — Джи… — тихо позвал он, аккуратно пошатывая его за плечо. — А? — прохрипел младший, с трудом открывая глаза. Лишь через пару секунд смог различить черты лица друга. — Минхо… — Как себя чувствуешь? Кушал? Пить хочешь? — Минхо говорил спокойно, давая Джисону время. Он знал, что тому нужно чуть дольше, чтобы осознать вопросы. И он терпеливо ждал. — Пить? Да… подай, пожалуйста, бутылку, — еле слышно произнёс Джисон, отводя взгляд. Минхо молча взял бутылку со столика что находился рядом с кроватью и поднёс её к другу. Но, Джисон не смог её открыть. Руки не слушались. Он был слишком слаб. А на том самом столике лежали не выпитые таблетки. — Давай помогу, — предложил Минхо, уже протягивая руку. — Я сам, — упрямо ответил Джисон и всё-таки открыл бутылку. Не сразу. С усилием. Но смог. Только вот сделать хотя бы глоток — не смог. Грудная клетка болела всё сильнее. Дышать становилось труднее, но он не скажет об этом. Только прокашлялся — сухо, надсадно. — Я… всё-таки не хочу пить, — тихо выдохнул он, стараясь говорить уверенно. Минхо знал, что это ложь. Но он ничего не говорит. Всё что он может сделать, просто согласительно кивнуть, и тихо поставить бутылку обратно на стол. Кратко взглянув на те самые таблетки, пищу, измельчённой в блендере и на разбитый телефон. Джисон падал. Не раз. Но каждый раз поднимался. И каждый раз говорил, что всё в порядке. Что он справится сам. Минхо молча сидел на кухне семьи Хан, пока взрослые убирали со стола ужин. Тарелки тихо звенели, ложки аккуратно складывались в раковину. В комнате стояла вязкая тишина, как будто слова могли нарушить хрупкий покой. — Извините… — наконец сказал он, не поднимая головы. — Мне нужно спросить это ещё раз. Мы правда ничего не можем сделать? — перебирая пальцами, он старался не дать голосу сорваться, но дрожь всё же проскользнула. Женщина резко остановилась. В её руках застыла тарелка и полотенце, которым она вытирала капли воды. Мистер Хан, идущий в коридор, замер на месте. — К сожалению, — тихо прозвучал её ответ. Она не смотрела на Минхо. — Но как же… восемь месяцев назад он лежал в больнице. Ему сделали операцию, и после стало всё хорошо, — Минхо поднял взгляд, как будто хотел вырвать у них хоть каплю надежды. — Всё было хорошо. Но после апрельских праздников… ты сам видел, как он начал быстро потухать. Тогда, было уже слишком поздно, — продолжила мисс Хан, опуская взгляд, словно слова были острыми. — Почему же мы тогда не сделали дополнительных обследований? Может… может быть, тогда он сейчас не умирал… — в голосе Минхо зазвенело отчаяние. Он крепко сжал руки на коленях, не в силах сдержать напряжение. — Может… — сказала женщина едва слышно. — Но тогда никто и не подумал, что это может быть печень… Минхо больше нечего было сказать. Он не может ничего сделать. Никто не может. — Нужно готовиться, — произнёс мистер Хан, опираясь рукой о косяк. — Уже середина июня. Мы не знаем, когда… Но этого не избежать. Он развернулся и вышел, оставив после себя тяжёлое, удушливое молчание. — Хорошо… — тихо выдохнул Ли, сдерживая всё, что рвалось наружу. Все эмоции. Боль. Бессилие. Он только сидел. И молчал. _____________ Джисон ещё две недели назад пытался покончить с собой самостоятельно, без какого-то либо смысла терпеть это дальше. Без желания быть «обузой». Туго держа острый канцелярский нож в руке, но не смог. Нож вовремя забрали. А с этим, спрятали все острые предметы. Но ходить их искать не было сил. Появилось желание жить. Последняя неделя для Джисона была как страшный сон, из которого нельзя проснуться. Он всё больше путал таблетки — иногда забывал принять вовремя, иногда брал лишнюю дозу, а иногда просто лежал, глядя в одну точку, теряясь в собственных мыслях. Временами его разум помутнялся, и голос становился хриплым, как будто он вот-вот потеряет силы, но внутри горел огонь, который не давал ему сдаться. Он повторял себе, как мантру, что обязательно выздоровеет, что всё будет хорошо, что он сможет всё преодолеть. — Я буду сильнее, — говорил он тихо, часто задыхаясь и теряя нить своих мыслей. — Я вылечусь… Ты увидишь, я справлюсь… Минхо видел, как Джисон путается в словах и действиях, но не мог остановить друга — не мог взять всю боль на себя. Джисон словно жил в своём мире, где борьба за жизнь шла одновременно с потерей контроля над реальностью. Даже когда тело подводило, когда дыхание становилось прерывистым, а глаза наполнялись страхом, в нем оставалось желание жить. Это желание было настолько сильным, что даже в помутнении разума он цеплялся за неё, за каждую крупицу надежды. Он хотел дышать. Хотел смеяться. Хотел просто быть. И в эти последние дни, несмотря на усталость и боль, он продолжал бороться — с самим собой, с болезнью, с мрачным туманом, что медленно закрывал его сознание. Потому что где-то глубоко внутри Джисон знал: пока он не сдастся, есть шанс. _____________ 21:36 Телефонный разговор. — Джисон сегодня не ел… но почти побежал, — сказал женский голос на том конце провода. — Выпил все таблетки. Сказал, что будет лечиться. — Какой день он уже ничего не ест?.. — тихо спросил Минхо. В ответ — молчание. Долгое. Монотонное. Хочется просто перемотать это время, как плёнку, — чтобы быстрее забыть. — Вчера он не поднимался с кровати… — наконец раздался голос. — Сегодня не хотел есть. Но всё будет хорошо. — Мисс Хан… но ведь… — Минхо запнулся. Голос дрогнул. — Да, Минхо… — с болью, с натянутым спокойствием. — Да… _____________ Сон. Там Джисон — такой яркий, живой. Он бежит по пустому полю, сломя голову, и кричит: — ЛИ МИНХО, ДУРААААЧЕК! В ответ — только: — ЭЙ! — с улыбкой огрызается Ли. Он догоняет младшего, они спотыкаются, падают на сухую пшеницу. Живот болит от смеха, дыхания не хватает, и всё, что есть в мире — это они. И больше ничего не волнует. Вспышка. Следующий кадр. Спина Джисона. Его ведут под руку. Он с тростью, хромает, но идёт. Минхо подбегает к нему — и замирает. Это не Джисон. Лицо опухшее, чужое. Не его. Чужой человек. Сон резко прерывается звонком. На часах — 3:45. Минхо, не просыпаясь до конца, берёт трубку автоматически. Каждый раз — страх. Страх услышать то, чего не хочешь. Ожидание. Бесконечное. Тянущееся, как вечность. — Джисон… он не дышит. _____________ Утро. 8:47. Больница. Подпись документов. Ритуальное бюро. Выбор гроба, венков, надписей. Попытка найти всё быстро. Потому что — онкология. Звонки знакомым. Фразы: «Джисона больше нет. Если сможете — приезжайте, попрощайтесь». И в ответ — сочувствие. Молчание. Этот четверг не радовал жгучим летним солнцем. Небо утром плакало — вместе с Минхо, вместе с родителями Хан. Не плакал только Джисон. Он — наконец — свободен. Больше нет боли. Больше нет чувств. Больше нет его. _____________ 11:23. Минхо стоит в доме семьи Хан, расфасовывает пакеты с конфетами. В соседней, когда-то такой родной комнате — его друг. Слёзы катятся по щекам, падают на стол. Он не хотел плакать. И всё это время — не плакал. Пакеты заканчиваются. Помогать на кухне уже не нужно.  Оттягивать главный момент становится всё сложнее.  Он всё ещё не верит, что это происходит на самом деле. Он стоит у входа в открытую комнату. У ног — уже лежат цветы. А на столе, где раньше всегда стояла еда и стакан воды, — теперь икона и горящая свеча. Он боится. Не может. Но должен. Минхо перешагивает порог, заходит. Внутри — он. Когда-то его друг. В сером костюме — тот самый, который купил недавно, без остановки хвастаясь перед Минхо, что теперь все девчонки его. Он не верит. Боится даже сказать что-то. Просто молчит. Взгляд цепляется за картину. Ту самую, которую он нарисовал и подарил Джисону на его день рождения. Слёзы снова хлынули. А в мыслях — только: «Он больше не мучается» и «Прости». Он выходит. Не в силах больше находиться в комнате. На кухне мисс Хан с повязкой на голове бегает, помогая лепить пирожки. Мистер Хан встречает родственников с тяжёлым, грустным взглядом. Точно не так он хотел встретиться со всеми ими. — Минхо, ты поедешь с нами на кладбище? — тихо спрашивает мисс Хан. — Да, — кратко отвечает он. Но как же больно. Последнее прощание. Минхо старается не плакать. Но не получается. Он смотрит на гроб. Родственники подходят по очереди. Прощаются. Кладут руки. Шепчут — то, что хотели бы сказать. Минхо не подходит. Он боится. Боится, что забудет тепло его тела. Боится, что это всё — станет окончательным. И он стоит в стороне. Молча. Без слов. Последнее, что он помнит — звук гвоздей. Как его опускают. Как он трижды кидает землю. Вечер. Дом опустел. Люди расходились кто с чем: кто с пирожками, кто с виноватым взглядом, кто с словами поддержки. Минхо остался до последнего. Он не знал, зачем. Просто не мог уйти. Комната Джисона была открыта. На кровати — аккуратно сложенные покрывало и пустота. На подоконнике лежал любимый одеколон. Воздух стоял тихо, глухо. Даже часы на стене, казалось, тикали тише, чтобы не мешать этой тишине. Минхо сел, опираясь об стену. Руки повисли. Он смотрел в пустоту — как в дыру, которая теперь навсегда внутри. Только теперь он понял, насколько стало по-настоящему пусто. Ни звонка. Ни хриплого «Эй, дурак, чё молчишь». Ни взгляда исподлобья, ни шутки, ни ругани. Ничего. — А что теперь? — выдохнул он в тишину. — Просто жить? Ответа не было. Только хрип в груди, как будто всё внутри дрожало от ветра, которого никто не чувствует. “Я не готов тебя отпускать.” Он открыл ящик тумбочки. Там — записки. Детские. Чьи-то смешные стишки, рисунки, записанные диалоги. Джисон хранил их. Минхо коснулся одной, и пальцы задрожали. “Ты говорил, что вылечишься. Что будешь сильнее меня. А теперь вот. Победил. Я сижу один.” Он не плакал. Просто сидел. Так долго, пока солнце не опустилось, а за окном не зажглись уличные фонари. Позже. Минхо шёл домой пешком. По тем же улицам, по которым они гуляли прошлым летом. Проходил мимо киоска, где Джисон упрямо хотел купить мороженое, даже когда шатался на ногах. Мимо скамейки, где они сидели, закинув ноги друг на друга. Мимо школы. Мимо всего. Город был тот же. Но без Джисона — как будто стал другим. Он достал телефон. Открыл диалог. Последние сообщения. “Минхо, я справлюсь.” “Ты же рядом, да?” Он набрал новое. “Да, Джи. Я рядом. Но тебя нет.” Не отправил. Закрыл. Убрал телефон обратно в карман. 00:23. Он сидел у себя в комнате, в темноте. Только экран ноутбука светился. На нём — фотографии. Джисон. Смеётся. Дурачится. Подмигивает. Грызёт ручку. Спит. Минхо кликнул на папку. Переименовал: “Джи. Навсегда.” И только тогда — разревелся в голос. Тихо. Уперевшись лицом в подушку. Так, будто внутри него ломалось всё заново. Так, как рыдают только те, кто больше не может сдерживаться. _____________ Неделю спустя. Минхо просто существовал. Почти не ел. Почти не спал. Лежал на диване, уткнувшись в подушку, часами слушая тишину. Ни один звук не приносил покоя. Даже любимая музыка теперь раздражала. В голове — пустота, в теле — вата. Родители Хан просили заехать. Он отказался. «Потом». А «потом» не наступало. Он сидел, завернувшись в плед, когда телефон упал с дивана. Стук — и экран вспыхнул. Уведомление. Google-диск. Новая папка: „Минхо — если вдруг“ Он замер. Руки задрожали. Открыл. Там было одно аудиосообщение. С датой. За месяц до смерти. Подписано: „Не пугайся. Я просто хочу поговорить. Если вдруг меня не станет.“ Палец дрожал. Он нажал «воспроизвести». Голос. Его голос. Тихий, чуть сиплый, но всё такой же — Джисон. — Эй… Привет, придурок. Если ты это слушаешь… ну, сам понимаешь, да? — Не злись. Я не собирался тебе оставлять такие вещи, правда. Я просто… хотел быть готов. Если всё пойдёт не так. Хотя ты бы сказал: «Ты чё, сдурел, Джи, ты будешь жить!» И я бы улыбнулся.  Я вижу взгляд своих родителей, твой взгляд, я мне кажется что это не просто обычная простуда, как мне говорят. Но я правда буду лечиться!  — Я просто… хочу, чтобы ты знал: я знал, что ты рядом. Ты был рядом, даже когда молчал. Даже когда избегал взгляда. Я видел всё. И мне было легче. — Минхо… ты сильнее, чем думаешь. Я всегда это знал. Поэтому если ты сейчас сидишь и не ешь — иди и поешь. Пожалуйста. Я серьёзно. — Я не хочу, чтобы ты застрял во мне. Я хочу, чтобы ты жил. За нас обоих, если надо. Путешествовал, ругался, влюблялся. Плакал, смущался, смеялся. Ты имеешь право жить. Даже если без меня. — Я люблю тебя. По-своему. Может, не так, как в кино. Но так, как по-настоящему. — И да… не забывай меня. Но и не держись за меня. Я уже свободен. Боже, немного даже крипово звучит.. Ну.. Будешь грустить, попа не будет расти бебе.. — … — Всё будет хорошо. Я обещаю. Конец записи. Минхо долго смотрел в экран. Потом закрыл глаза. Впервые за много дней — без боли в груди. Только щемящее тепло. Он подошёл к окну. На улице — вечер. Тот самый, в который они когда-то бежали по полю, хохоча до слёз. Минхо надел кроссовки. Вышел. Просто вышел. Без плана. Без цели. Позволил себе жить дальше.