K pop demon hunters reaction

Интервью: Разрушая мифы о «романтике» на съёмочной площадке Ведущая: У нас в гостях звёзды, которые заставили плакать и смеяться всю страну — LUNE и Эбби! Ребята, все без ума от вашей химии в дораме, особенно от того самого финального эпизода. Поделитесь, каково это — сниматься в таких сценах? Это правда так романтично, как кажется? Мирэй обменивается с Эбби весёлым взглядом. Тот с ухмылкой делает ей едва заметный кивок, давая добро на разоблачение. Мирэй: Спасибо за вопрос! Знаете, все почему-то думают, что постельные сцены — это дико романтично, там много страсти, всё такое... Эбби: Вообще не так! — Он смеётся, а зрители замирают в ожидании. — На самом деле, это выглядит примерно так... Мирэй встаёт с кресла и подходит к дивану в студии. Эбби, понимая её идею, с готовностью следует. Мирэй: Я ложусь. — Она ложится на диван. — Эбби, будь добр, изобрази тот самый страстный порыв. Эбби с преувеличенной, театральной страстью нависает над ней, опираясь на руки. Мирэй: И вот он тут, в такой... эротичной позе. И тут режиссёр говорит: «Стоп!». — Она делает вид, что смотрит вокруг . — А там людей... примерно столько же, сколько сейчас в этом зале. — Она указывает рукой на зрителей, которые заливаются смехом. — И все они смотрят на тебя в упор. Эбби (не меняя позы, с серьёзным лицом): И ещё гримёр постоянно бегает, попудрить лоб. А то блестит. Мирэй: Ага! Потом подходит режиссёр и начинает объяснять: «Эбби, голубчик, твоя рука должна лежать на три сантиметра левее, а взгляд... в него должно быть больше тоски, понимаешь? Представь, что ты потерял свой последний чан с кимчи». Зал взрывается хохотом. Эбби корчит гримасу тоски, глядя на Мирэй. Мирэй: А потом подходит световик... — Она вскакивает с дивана и встаёт рядом с Эбби, который всё ещё замер в своей позе. — И делает вот так. Она проводит рукой перед его лицом, будто проверяя свет. — И говорит что-то вроде: «Братан, давай тут троечку бабахнем , у неё круги под глазами как у панды». Эбби наконец не выдерживает и срывается со смеха, падая на диван рядом с ней. Эбби (сквозь смех): А помнишь, тот дубль, где оператор Пак? Мирэй (закатывая глаза с улыбкой): это был шедевр! Я сижу на кровати. Рядом сидит оператор Пак с камерой. Эбби по сценарию должен меня толкнуть на постель... Он толкает. Я падаю. И тут оператор Пак, чтобы не упустить кадр, падает вместе со своей камерой рядом со мной! Эбби: А я должен нависнуть над вами обоими! — Он снова вскакивает и изображает, как он нависает над воображаемыми Мирэй и оператором. — И все ласки, все нежные взгляды... всё достаётся ему и его камере! А я целую объектив. Мирэй (делает обиженное лицо, показывая на себя): А я лежу там сбоку и наблюдаю за сценой любви Эбби и камеры Зал просто рыдает от смеха. Ведущая не может вымолвить ни слова, давясь смехом. Эбби (вдруг становится на секунду серьёзным, глядя на Мирэй): Но, знаете... Всё это того стоило. Потому что... Он замолкает, и по его лицу пробегает тень той самой искренности, которую все видели в дораме. Мирэй смотрит на него с понимающей улыбкой. Мирэй (мягко заканчивая за него): ...Потому что в итоге получается красивая история. А смех и неловкость — это просто цена, которую мы платим за искусство. И мы платим её с удовольствием. Они снова переглядываются, и в их взгляде — целая история, которую они никогда и никому не расскажут. Потому что они никогда не признаются, что вечером после съёмок той самой сцены... всё случилось по-настоящему. Без оператора Пака. Без софитов. Без режиссёра, кричащего «Стоп!». В тишине и темноте его комнаты, где единственными зрителями были лунный свет и их сбивчивое дыхание. Где не было необходимости играть, потому что всё и так было настоящим. Где каждый взгляд, каждое прикосновение принадлежало только им, а не камере. Но это останется их маленькой, сладкой тайной. А для мира у них есть эта прекрасная, смешная история про оператора Пака.