***
27 июня 2025 г., 21:43
Воздух в переулке был густым и влажным, им было трудно дышать — будто лёгкие наполнялись не кислородом, а холодной, гнилой городской тишиной. Её нарушал лишь хлюпающий звук его собственных шагов по асфальту, блестящему от недавнего дождя. Единственный фонарь на стене мигал с надрывным жужжанием, отбрасывая нервные, прыгающие тени. Джисон шёл, засунув руки в карманы просторного свитера из мягкого кашемира, подбородок уткнув в воротник. Он сознательно выбирал такую одежду — ткани, которые дышат, свободные силуэты, не стесняющие движений. Это был его тихий протест, его тактильный щит против мира, который он оставил позади. Поздний час и этот глухой закоулок его не пугали — он чувствовал себя призраком, бестелесным и неинтересным для чужой агрессии.
Поэтому резкие, чёткие шаги за спиной, отсекающие ритм от его собственных, он услышал слишком поздно. Мозг только успел зафиксировать угрозу, послать сигнал мышцам спины напрячься, но повернуться он не успел. Ошеломляющий удар в затылок не был болезненным — лишь короткий щелчок сознания, и мир провалился в беззвучную, бархатную тьму.
Очнулся он медленно, будто всплывая со дна ледяного озера. Сначала пришло не зрение, а звук: навязчивое, монотонное гудение люминесцентной лампы где-то за спиной, мерзостное цоканье капель в углу и собственный стон, когда он попытался пошевелиться. Потом пришла боль. Острая, жгучая ломота в плечах, исходившая от запястий. Руки были грубо закинуты за голову и скованы холодным, неумолимым металлом. Над головой с противным скрипом проворачивалось кольцо, к которому крепилась короткая цепь. Подвал.
Сознание наконец прояснилось, и его накрыло волной ощущений. Сквозь тонкую ткань свитера полз леденящий холод от бетонного пола. Воздух был спёртым и тяжёлым, пах старым цементом, ржавчиной, потом и чем-то ещё таким сладковатым и отталкивающим, словно заплесневевшее зерно. Это место было физическим воплощением всего, от чего он сбежал: грязь, насилие, безысходность.
И тогда из тьмы, из самого мрака, который клубился в дальнем углу, родился голос, который резанул по памяти острее любого ножа. Низкий, обволакивающий, с привычной насмешкой, приправленной сталью.
— Ну что, пташка? Возвращаться в клетку всегда так неприятно?
Из тени медленно выплыла фигура. Минхо. Он материализовался, будто был частью этой сырости, этого мрака. Кожаная куртка, потёртая и видавшая виды, шелестела, как кожа змеи. Облегающие рваные джинсы, грубые ботинки. Он был облачён в свою броню, в свою сущность. Каждое его движение было экономным, точным и оттого вдвойне угрожающим. Он остановился в паре шагов, и даже в полумраке его взгляд был виден идеально ясно — твёрдый, решающий, лишённый и тени тех сомнений, что разъедали душу Джисона.
Джисон невольно напряг мышцы, пытаясь выпрямиться, и цепь злобно скрипнула в ответ. В его осанке, в широких плечах, вдруг проглянула та самая забытая сила, тень того человека, которым он был. Но в глазах стояла лишь усталая ярость преданного зверя.
— Минхо, — его голос прозвучал хрипло, он сглотнул комок в горле. — Какой идиотский театр. Спустя столько лет.
Минхо усмехнулся, коротко и беззвучно. Он сделал шаг вперёд, и свет от лампы упал на его лицо, высвечивая жёсткие линии и насмешливый изгиб губ.
— Лет? Время — понятие относительное, Джи. Для таких, как мы, его не существует. Есть только дела, которые ждут своего часа. — Он окинул взглядом беспомощную фигуру Джисона, и в его взгляде не было ни жалости, ни ностальгии. Лишь холодный расчёт хозяина положения. — А твоё время снова пришло. Нравится тебе это или нет.
Раздражение поднималось по телу Джисона горячей волной, сжимая виски и заставляя с силой выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Он закатил глаза, но жест вышел таким уставшим, будто он в сотый раз наблюдал одну и ту же плохую пьесу. Годы ушли на то, чтобы выжечь из себя всё, что связывало его с этим миром. Он выковыривал его из-под ногтей, выдыхал с каждым проклятым воспоминанием, замазывал штукатуркой новой жизни трещины, оставленные пулями и чужими предсмертными хрипами. Эта «пучина», как он её мысленно называл, платила бешеными деньгами, но брала в долг кусками души. И он уже почти рассчитался.
Взгляд его скользнул по цепи, по грязным стенам, по фигуре Минхо в полумраке. Он понимал, зачем всё это. Понимал с той самой минуты, как очнулся. И от этого бесился ещё сильнее. Каждое «заманчивое предложение», что вот-вот слетит с губ Минхо, уже вызывало у него тошнотворный привкус гари и крови на языке. Но всё это у него уже был готов один ответ.
— Вернись ко мне, Джисони, — голос Минхо прозвучал обволакивающе-ласково.
— Нет. — Ответ вырвался мгновенно и резко, будто Джисон отшвырнул что-то горячее и опасное. Он даже не смотрел на мужчину перед ним, уставившись в потолок, где копилась сырость.
— Почему же так категорично? — Минхо мягко склонил голову набок, и в этом движении была неестественная, хищная грация большого кота, играющего с жертвой. Его тень изогнулась по стене, став больше и угрожающее.
— Ты прекрасно знаешь, почему, — Джисон наконец перевёл на него взгляд, и в его глазах стояла ледяная стена окончательного решения. — Мне стоило немыслимых усилий соскочить с этой иглы.
Последнее слово висело в спёртом воздухе, отдаваясь металлическим эхом. Оно было не преувеличением. То, чем он жил тогда, было самым мощным наркотиком — адреналином, впрыснутым прямо в сердце. Каждое дело, каждая авантюра заставляла кровь петь в жилах, оглушая голос разума сладким, обжигающим гимном всесилия. Это была пьянящая эйфория, затмевающая всё. До того самого дня, пока они не угодили в идеально слаженную ловушку, где привычный мир взорвался огнём, свинцом и криками. Где люди, с которыми он делил хлеб и зрелища, падали как подкошенные. От того хаоса, от того леденящего душу страха и чувства собственной смертельной уязвимости он бежал, едва унеся ноги, прихватив с собой лишь исковерканную психику и шрамы, которые болели куда сильнее физических.
И теперь Минхо, олицетворение того самого огня, предлагал ему сунуть голову обратно в пасть.
Ответ Джисона повис в сыром воздухе осколком стекла, о который Минхо будто порезался. Он замер на мгновение, и по его лицу пробежала, быстрая, как полет летучей мыши, тень. Он ненавидел слово «нет». Оно всегда действовало на него, как грубая рука, проведенная против шерсти, вызывая тихую, ядовитую ярость. Его мир был выстроен на согласии, на власти, на беспрекословном «да». Всё остальное подлежало немедленному уничтожению.
Мягкая, сладкая маска, которую он надел для этой встречи, сползла с его лица мгновенно и без остатка. Исчезла притворная ласка, остались лишь чёткие, прямые линии скул и напряженная челюсть. Взгляд стал острым и холодным, как лезвие бритвы. Таким выражением лица он когда-то мог парализовать страхом целые кварталы, и когда-то давно, в другой жизни, от одного такого взгляда у Джисона подкашивались ноги и леденела кровь. Но не сегодня. Сегодня Джисон лишь молча наблюдал за этой метаморфозой, и в его глазах читалась глубокая, пропащая усталость.
— Это был всего лишь один раз, — голос Минхо потерял весь свой сладкий флер, став низким и ровным, как гул высоковольтных проводов. — И это был несчастный случай. Всего лишь.
— Ой, иди нахуй, Минхо. — Джисон фыркнул, и в этом звуке не было ни капли страха, а лишь одно сплошное, обжигающее презрение. Годы могли пройти, но память о том дне была жива, и она всплывала как вонючее, маслянистое пятно бензина на воде его воспоминаний о том «весёлом» времени, которое на поверку оказалось кровавым кошмаром. — Я наелся этими «несчастными случаями» до ебучей тошноты. Нет и ещё раз нет. Больше никогда в жизни.
Минхо резко дёрнулся вперёд, будто его ошпарили кипятком его же собственных слов. Он врезался в личное пространство Джисона одним резким и точным движением. Холодная кожаная перчатка грубо подхватила Джисона за шею, сильные пальцы впились в мышцы, заставляя его приподнять голову и смотреть только вперёд, только в эти ставшие бездонными глаза. Дыхание Минхо пахло дорогим кофе и мятой, и от этого контраста с гнилым подвалом становилось ещё противнее.
— Каким же трусом ты стал, Джисони, — прошипел он, и его голос был тихим, но оттого в тысячу раз более опасным.
— А ты всё такой же конченый, — выдавил Джисон, почти не двигая губами, пытаясь игнорировать давящую хватку на своем горле.
Уголок губ Минхо дрогнул в кривой, несимметричной усмешке. В его глазах вспыхнул какой-то странный огонёк.
— Но ты всё такой же вызывающий. Этого у тебя не отнять.
Его взгляд смягчился на секунду, стал почти внимательным. Он медленно провел большим пальцем в перчатке по щеке Джисона — жест, парадоксально сочетающий нежность и угрозу. Затем его рука, всё ещё сжимающая шею, сползла чуть ниже, к ключице, и Минхо завороженно наблюдал за этим движением, словно учёный, следящий за букашкой под микроскопом, которого в любой момент можно раздавить.
На лице Минхо расплылась платоническая улыбка, что не сулила ничего хорошего. Джисон узнал её мгновенно, и по спине пробежал холодок. Это была улыбка человека, который уже решил, чем закончится игра.
И его предчувствие не обмануло. Плавным, почти небрежным движением Минхо выхватил из-за пояса нож — короткий, с изящной рукоятью из тёмного дерева и клинком, отполированным до зеркального блеска. Безмолвный, смертоносный и, без капли сомнений, до хуя острый. Холодный металл лёг на кожу Джисона у самого основания челюсти, пока лишь просто касаясь.
— А может, ты всё-таки скажешь «да», Джисони? — Голос Минхо вновь стал обволакивающе-ласковым, но теперь в нём слышался отчëтливый металлический звук. Это был голос, который обещал невыносимую боль за любое неповиновение.
— А может, ты всё-таки отъебёшься от меня? — Джисон выдавил усмешку, чувствуя, как учащенно бьётся сердце у самого горла, прямо о лезвие. Он предчувствовал надвигающуюся неминуемую задницу, но отчаянно надеялся на удачу и на то призрачное чувство, что когда-то их связывало.
Минхо усмехнулся в ответ, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное. Он развернул клинок, собираясь провести лезвием по коже... Но сделать этого не успел.
Из-за двери донёсся сдержанный, но чёткий звук скрежета бетона о подошву, сдавленной команды. Минхо вздрогнул, его голова резко повернулась в сторону шума. Это мгновение нерешительности стало роковым.
Дверь с грохотом, от которого содрогнулись стены, выломили внутрь. Минхо инстинктивно отпрыгнул от Джисона, его рука с ножом метнулась к пояснице, к спрятанному стволу. Но было уже поздно. Подвал заполнили чёрные, громоздкие силуэты в бронежилетах, резкий луч тактического фонаря ударил в глаза, выхватывая из мрака испарину на лбу Минхо и холодный блеск его ножа.
— На пол! Работает группа захвата! Руки за голову!
Мир сузился до хаоса. Минхо попытался выхватить пистолет, но его руку с силой, ломающей траекторию, вывернули за спину. Второй боец всадил ему жёсткий, точный удар в солнечное сплетение, и воздух с силой вырвался из лёгких Минхо с хриплым, свистящим звуком. Он дёрнулся, извиваясь как раненый зверь, но его уже валили на колени, прижимая лицом к холодному бетону.
— Суки! Пустите! — его голос сорвался на крик, полный ярости и бессилия. Он выкрутил шею, пытаясь поймать взгляд Джисона. — Джисон! Ты, блять, ещё пожалеешь, что сдал меня!
Характерный щелчок наручников оглушительно прозвучал в неожиданно наступившей тишине. Его грубо подняли с пола и поволокли к выходу. Он выгибался, пытаясь увидеть хоть что-то за спинами людей в форме, его глаза пылали чистой, беспримесной ненавистью.
— Ты ещё поплатишься! Ты! — его крик терялся в грохоте тяжёлых ботинок и отрывистых команд.
Его уволокли, и постепенно крики стихли за дверью.
Джисон стоял, прислонившись к стене. Его пальцы с неловкой дрожью выуживали из пачки сигарету. Он чиркнул зажигалкой, не глядя на дверь, куда исчез Минхо, и глубоко затянулся. Он смотрел в пустоту перед собой, на сколы на бетоне. Руки всё ещё предательски тряслись из-за адреналина, что медленно отступал, оставляя после себя ватную слабость и ледяное воспоминание о прикосновении клинка.
К нему подошёл человек в строгом, но не форменном костюме. Его лицо было усталым от бессонных ночей и моря влитого в организм кофе и привычно невозмутимым.
— Спасибо за содействие, — сказал он вежливо, без пафоса и фальши. — Вы сделали всё правильно.
— Ну, да… — выдохнул Джисон и стряхнул пепел, так и не подняв глаз на следователя.
Он не улыбался. Он просто стоял и курил, пока где-то вдалеке ещё были слышны приглушённые крики и ругань. Он курил медленно и глубоко, будто выкуривал из себя остатки прошлого, что уже никогда не вернётся. И не должно.
***
Сырой холод каменного настила въедался в спину, но Минхо уже перестал его замечать. Он лежал, закинув руки за голову, и с тупой, отрешенной яростью вглядывался в потолок, словно пытаясь прожечь в нём взглядом дыру. На крашеном бетоне он успел насчитать пятьдесят четыре трещины — короткие, длинные, переплетающиеся в причудливый, уродливый узор. Он запомнил каждую по старой привычке — сканировать, анализировать, запоминать каждую деталь окружающего ада. Вонь дешевого дезинфектанта, смешанная с запахом немытого тела с соседней койки, уже не раздражала. Она просто была. Как и всё здесь. Когда дверь камеры со скрежетом отворилась, он даже не повернул головы. Лишь зрачки сузились от резкого света с коридора. — К тебе посетитель, — безразличный, прокуренный голос охранника прозвучал как скрип ржавых петель. Минхо с нарочито медленным, ленивым кряхтением поднялся, изображая то спокойствие, которым давно уже не обладал. Ему грубо завели руки за спину, и холодный металл наручников щёлкнул, сковывая запястья. Его повели по длинному коридору с облезлыми стенами, где по ногам тянулись серые полосы от бесконечной мытья. Встречные охранники бросали на него короткие, оценивающие взгляды — привычный товар, идущий по конвейеру. Комната для свиданий была ему знакома. Он бывал здесь и прежде, но тогда каждый визит заканчивался одним и тем же — он выходил на свободу, потому что так было надо Системе. Сейчас же он был просто пешкой, и от этой мысли внутри всё неприятно и тяжело сжималось. Цепь с металлическим лязгом пристегнули к дуге на столе. Он сел, ощущая, как холодные браслеты намертво впиваются в кожу, и стал бессознательно разминать немеющие пальцы. Взгляд его скользнул в угол под потолком, где притаился всевидящий стеклянный глаз камеры. И когда дверь открылась снова, и внутрь вошёл Джисон, у Минхо на мгновение перехватило дыхание. Тот прошёл и сел напротив с такой будничной простотой, словно они встречались за столиком в старом баре пригорода, а не в казённой конуре с зарешëченным окном. — Здравствуй, Минхо, — голос Джисона был ровным, и даже почти бытовым, без намёка на триумф или же жалость. — Как ты? — Привет, Джисони, — Минхо хмыкнул, вынуждая себя улыбнуться. — Пока ещё не сгнил. Спасибо, что спросил. Повисла тяжёлая, звенящая пауза. Джисон провёл ладонью, зачёсывая непослушные пряди волос назад. Жест выдавал усталость, которую он тщательно скрывал. — Я договорился, — наконец произнёс он, теперь постукивая подушечками пальцев по столу. — У тебя будет адвокат. Нормальный. Не тот шланг, что по назначению. — Неожиданно, — Минхо привычно склонил голову набок, и в его глазах заплясали знакомые Джисону колкие огоньки. — Такая щедрость с твоей стороны. — Не драматизируй. Я просто помню один старый долг. Ты тогда прикрыл мою задницу. Это — расплата. — Как великодушно, — Минхо язвительно протянул слова и дёрнул цепь, и металл злобно звякнул, напоминая обоим о его настоящем положении. Джисон глубоко вздохнул, на мгновение отвернувшись к зарешеченному окну, а затем вновь уставился на Минхо, и его взгляд стал твёрдым, почти стальным. — Слушай меня внимательно, — его голос притих, стал почти что конспиративным. — Завтра у тебя встреча с ним. Говори только то, что он скажет. Ни слова больше. Если повезёт — отделаешься условным. Если нет — восемь лет. Если обосрёшься — все пятнадцать. Я тебя предупредил. Минхо коротко кивнул, его лицо было маской покорности, которую Джисон видел на нём тысячу раз прямо перед тем, как всё пойдёт наперекосяк. — А что мне светит, если я буду очень хорошим мальчиком? — он сыграл в наивность, и это вышло у него отвратительно естественно. — Ты не умеешь быть хорошим, — без тени сомнения парировал Джисон, и Минхо не сдержал кривой усмешки. — Знаешь, я иногда скучаю по тем временам, — тихо сказал он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, горькая нота. — Когда ты не был таким... правильным. — А я скучаю по тем временам, когда ты не был таким законченным уебаном, — отрезал Джисон, не моргнув глазом. За дверью громко, нарочито кашлянули. Время вышло. — Ну что ж... — Минхо откинулся на спинку стула, глядя Джисону прямо в лицо. — В любом случае, спасибо. Честно. Я этого не ожидал. — Не обольщайся, — фыркнул Джисон, поднимаясь. — Я просто хочу закрыть этот долг. Хочу, чтобы ты выбрался из этого дерьма. А дальше — ты сам по себе. — А вдруг я опять в него полезу? — спросил Минхо, и в его вопросе звучало странное, почти детское любопытство. — Тогда я больше не буду тебя вытаскивать, — голос Джисона стал окончательно пустым. — И тем более жалеть. Ты уже большой мальчик. Охранник вошёл и щёлкнул ключами. Его рука грубо легла на плечо Минхо, поднимая его. Тот даже не сопротивлялся, позволив увести себя, как вещь. Дверь захлопнулась. Джисон остался стоять один в центре пустой комнаты, глядя на пустой стул и на стол, где ещё секунду назад лежали сцепленные наручниками руки человека, которого он когда-то знал наизусть. В тишине оставался лишь тяжёлый запах отчаяния и несбывшихся надежд.***
Суд тянулся мучительно долго, превратившись в бесконечную череду затянутых заседаний, унылого шелеста бумаг, тупых, циклических вопросов и выцветших лиц свидетелей. Каждый день был похож на предыдущий, — душный воздух зала суда, деревянная скамья, впивающаяся в спину, и монотонный голос судьи, бубнящий что-то о статьях и смягчающих обстоятельствах. Но когда огласили приговор, всё это внезапно схлопнулось в одно мгновение — стремительное и оглушительное. Но всё равно это было явно быстрее, чем если бы Минхо в одиночку барахтался в этом вязком, утягивающем на дно болоте судопроизводства. Минхо вышел на улицу не свободным, но и не заключённым. Условный срок — это странное, подвешенное состояние между небом и землёй, когда за спиной будто бы невидимо висит гиря, пристёгнутая на тонкой нитке государственной воли. Он остановился на верхней ступеньке у здания суда и сделал первый глубокий вдох. Городской воздух обжёг лёгкие — он был густым, пыльным, пропитанным выхлопными газами и далёким гудением миллиона жизней. В нём не было ни капли свежести, но он был бесконечно слаще спёртой вони тюремной камеры с её пятьюдесятью четырьмя трещинами на потолке. И тут сбоку раздался резкий, насмешливый свист, врезавшийся в его уши острее, чем автомобильный гудок. Он узнал этот звук ещё до того, как повернул голову. Джисон. Он прислонился к стене старого здания напротив, залитый послеполуденным солнцем. Чёрная кожанка, потёртые джинсы, тёмные очки, скрывающие глаза, и сигарета, зажатая между губами. Он выглядел карикатурно спокойным и невовлечённым, будто просто ждал здесь приятеля, чтобы обсудить дела поважнее. — Эй, красотка! — крикнул Джисон, и на его губах играла та самая, знакомая до боли, дерзкая ухмылка. — Подбросить куда-нибудь? Минхо коротко хмыкнул и неспешной, развалистой походкой подошёл к нему, засунув руки в карманы джинс. — Ты совсем не меняешься. — А ты всё такой же упрямый ублюдок, — парировал Джисон, снимая очки и зацепляя их за вырез футболки. Его взгляд был скрыт, но в голосе звучала лёгкая насмешка. — Видимо, тюрьма не лечит. — Зато ты теперь герой-одиночка, — Минхо скривился в подобии улыбки. — Сдал опасного мафиози. Получи медаль. — Не смеши мои ботинки, — фыркнул Джисон, отведя взгляд. Между ними повисла тяжёлая, густая пауза. Шум города будто стих, отступив перед невидимой стеной, что выросла между ними — из обид, предательств и того самого прошлого, которое никуда не делось. — Надеюсь, больше не пересечёмся, — буркнул Джисон, отталкиваясь от стены и делая шаг прочь. В его движениях была показная небрежность, но плечи были неестественно напряжены. Минхо задумчиво провёл языком по внутренней стороне щеки, не сводя с него взгляда. — А я надеюсь, что ещё пересечёмся. Он хотел добавить что-то едкое, чисто из старой привычки дразнить, но слова застряли в горле. Вместо этого он произнёс тихо, почти серьёзно, без привычной усмешки: — Спасибо. За то, что вытащил. Я правда не ожидал. — И не надейся, что я сделаю это снова, — Джисон бросил это через плечо, уже отходя. И тогда Минхо, поймав момент, крикнул ему вдогонку: — Интересно, ты всё так же хорош в постели, или твоя новая правильная жизнь и это испортила? Джисон остановился, но не обернулся. Только голос его донёсся, низкий и без эмоций: — Уверяю тебя, при желании я всё ещё могу организовать тебе персональный участок на кладбище. Совершенно бесплатно. Но шёл он после этого не слишком-то быстро. А Минхо так и остался стоять на тротуаре, слегка склонив голову набок, с хитрой, кошачьей ухмылкой, и провожал его взглядом, полным немого и опасного любопытства.***
Квартира Джисона была другой. Не та вычурная, блестящая хромированным холодом и мрамором клетка, где он когда-то играл роль успешного мафиози, хватая звёзды с неба и вставляя их в позолоту своих часов. Теперь он жил здесь, в этой простой, немного потертой реальности. Воздух пах старыми книгами, недопитым кофе, застывшим на дне кружки, и пылью, танцующей в луче света из-под неплотно прикрытых штор. Диван, подобранный когда-то у мусорного контейнера, проваливался в середине, образуя уютное, принявшее форму тела гнездо. Минхо переступил порог и замер, медленно поводя взглядом по комнате. Он изучал это пространство с непривычной осторожностью, будто попал в музей чужой, нормальной жизни, которой он был лишён все эти месяцы за решёткой. — Уютно у тебя тут, — произнёс он, и в его голосе прозвучала неуверенность, смешанная с лёгким изумлением. — Прямо как у нормального человека. — Потому что я и есть нормальный человек, — бросил Джисон, проходя мимо него и не глядя. Его кожанка мягко шлёпнулась на спинку старого деревянного стула. — В отличие от некоторых. Комната тонула в полумраке. Лишь одинокий абажур на тумбочке отбрасывал тёплое жёлтое пятно света, размывая резкие черты их лиц и делая тени длинными и зыбкими. Со старой, почти машинальной привычкой Минхо подошёл к окну, отодвинул край потëртой занавески, приоткрыл створку и, пригубив, закурил, выпуская первую струйку дыма в прохладный вечерний воздух. Джисон не заставил себя ждать. Он без лишних слов подошёл к нему почти вплотную, оставляя между их телами считанные сантиметры, в которых трепетало напряжение. Молча, бесцеремонным движением он вынул сигарету из пальцев Минхо двумя пальцами, затянулся глубоко, не отрывая взгляда от его глаз. Минхо даже не дрогнул, лишь проследил за движением, прикусив нижнюю губу. — Скучал? — голос Джисона прозвучал низко и хрипло, и он выдохнул дым ему прямо в лицо, смешивая его со своим дыханием. — Каждую ночь, — Минхо вдохнул этот дым, этот знакомый запах, смешанный с его словами. — Даже когда люто ненавидел. Его рука поднялась — медленно, как-то неуверенно, будто он боялся, что прикосновение разобьёт этот хрупкий мираж. Но Джисон не отстранился. Их губы столкнулись в неровной, жадной стычке с болезненным стуком зубов. В этом не было ни капли нежности, только ярость, боль и давно не тронутая память тела, вспыхнувшая, как спичка. Джисон резко рванул его на себя, вцепившись пальцами в кусок его футболки, а затем с силой рванул ткань через голову, швырнув её куда-то в темноту комнаты. Минхо, дрожа от нетерпения и адреналина, помогал ему стянуть штаны, его пальцы впивались в бёдра Джисона, оставляя красные полосы на коже. Их руки лихорадочно скользили по спинам, животам, вспоминая каждый шрам, каждую знакомую выпуклость мышц, каждый изгиб позвоночника. Они рухнули на кровать — грубо, громко, с глухим стуком тел о пружины матраса. Минхо оказался внизу, его запястья были с силой прижаты к подушке, а дыхание срывалось в горле под тяжестью жадных, беспорядочных поцелуев. — Скажи, — прошипел Джисон у самого его уха, прикусывая мочку, заставляя его вздрогнуть. — Скажи, что скучал. Что думал обо мне, когда дрочил. Минхо извивался под ним, его тело выгибалось, глаза были закрыты, а губы разомкнулись в беззвучном, прерывистом стоне. — Скучал, — выдохнул он, задыхаясь. — Всегда. Только о тебе… блять, всегда. — Мразь, — выдохнул Джисон, впиваясь губами в его шею, в ключицу, оставляя свои метки. — Какая же ты конченная мразь. И такая моя. Джисон вошёл в него резко, без предупреждения, одним властным, уверенным движением, перехватив дыхание у них обоих. Смазка смягчала, но не могла полностью унять острое, знакомое жжение, разливающееся жаром по всему телу. Минхо громко, сдавленно застонал, запрокинув голову назад, обнажив уязвимую линию горла. — Хани… Чёрт возьми…! Джисон двигался снова и снова, его пальцы впивались в бёдра Минхо, притягивая его ближе, глубже, туда, где всё внутри сжималось, горело и трепетало в такт их яростному ритму. Пальцы Минхо судорожно впивались в скомканную простыню, его тело дрожало мелкой дрожью. Пот стекал по груди, шее, затылку, делая кожу скользкой. Глаза были влажными от переполняющего чувства, от перенапряжения каждого нерва. Он тянулся к Джисону всем существом, извивался, полностью отдаваясь ощущениям, утопая в них с головой. — Скажи ещё раз, — прорычал Джисон, усиливая нажим, его голос был низким и хриплым от страсти. — Я скучал, Хани… Я скучал! — стонал Минхо, впиваясь ногтями в его спину, оставляя на коже красные полосы — метки, подтверждающие реальность происходящего. — Тогда прими это. Всё и без остатка. Джисон кончил глубоко внутри, не сдерживаясь, с тихим, сдавленным стоном, вырывающимся из самой груди. Минхо вздрогнул всем телом, словно от разряда тока, и с коротким, обрывающимся вскриком последовал за ним, его тело напряглось и обмякло одновременно. Они не разъединились сразу. Джисон остался внутри, тяжело дыша и уткнувшись лбом в его мокрое плечо. Минхо обнял его за шею, пальцы запутались в его волосах, будто это было единственное, что удерживало его в этой реальности и не давало разлететься на тысячи осколков. Потом было влажное, тёплое полотенце, которым Джисон аккуратно вытер его; нежный, почти невесомый поцелуй в крошечную родинку на левом крыле носа; и тяжёлое одеяло, укутавшее их в внезапно нахлынувшую, опустошённую тишину. — Всё так же хорош, — хрипло выдохнул Минхо, и в уголке его губ дрогнула едва заметная, уставшая улыбка. — А ты всё так же стонешь, как сучка, — мягко, без намёка на обиду или насмешку, ответил Джисон, а его пальцы лениво водили по его боку. Они долго молчали, просто дышали в унисон, слушали, как бьются их сердца, постепенно успокаиваясь. Они оба чувствовали это — всё это было не про секс, а про возвращение домой. Про то, чтобы снова стать частью друг друга. Они лежали в темноте, и кровать уже остыла, но их тела всё ещё излучали тепло. Тишина между ними была не пустой, а насыщенной, густой от невысказанного. Любое слово, произнесённое сейчас, обнажило бы душу куда сильнее, чем только что были обнажены их тела. Минхо повернулся и прильнул щекой к его груди, слушая ровный, успокаивающий стук его сердца. Так дышать действительно было легче. Джисон провёл пальцами по его волосам, мягко, почти с благоговением, как будто касался чего-то хрупкого и бесконечно дорогого, хотя вслух никогда бы в этом не признался. Наверное. — Эй… — прошептал Минхо, не открывая глаз, его голос был приглушённым, прижатым к его коже. — М? — откликнулся Джисон, и его грудная клетка слегка вибрировала. — Ты… правда всё ещё любишь меня? После всего, что тогда произошло? — он помнил всё. Тот громкий, ядовитый разрыв. Свои собственные слова, которые резали, как стекло. Как один уходил от дел, пытаясь спасти себя, а другой смотрел ему вслед с немой яростью, считая это предательством. Повисла долгая, тяжёлая пауза. Джисон смотрел в потолок, собираясь с мыслями, а потом опустил взгляд, уткнувшись подбородком в его макушку. — Да. Я всё ещё тот самый влюблённый в тебя дурак, — его голос дрогнул, выдавая ту боль и нежность, которые он обычно хоронил глубоко внутри. Минхо приподнял голову, его глаза искали правду в глазах Джисона. В них читалось недоверие, смешанное с боязнью снова обжечься. — Даже после того, как я так с тобой тогда обошёлся? После всего говна? — Даже после этого, — тихо усмехнулся Джисон, и в его улыбке была безмерная усталость и принятие. Минхо отвел взгляд, пытаясь найти на потолке или стене какую-то точку, за которую можно зацепиться, чтобы не утонуть в этом чувстве. Но ничего более значимого, чем человек рядом, не нашлось. — Придурок, — прошептал он, снова пряча лицо в его груди, как будто стыдясь своей слабости. — Твой придурок, — Джисон прошептал это с той самой мягкой, редкой улыбкой, что появлялась только для него, и поцеловал его в макушку. Пальцы на ногах Минхо непроизвольно сжались. Он бы мог сказать что-то колкое, саркастичное, отгородиться привычной стеной, но слова застряли комом в горле. Вместо этого он просто сжал кулаки и прижался к нему ещё сильнее, позволив этому молчаливому объятию говорить за него. — Ты красивый, — вдруг, ни с того ни с сего, сказал Джисон, заставляя Минхо резко поднять на него взгляд. — Я… Я не красивый. Я просто… нормальный, — смущённо пробормотал Минхо, и яркий румянец залил его уши. — Нормальный, значит? — голос Джисона стал мягким, игривым. — Ну хорошо. — Он поцеловал его в кончик носа. — Мне нравится твой нормальный нос. — Затем в лоб. — Твой нормальный лоб. — В щёку. — Твои нормальные щёки. — В веко. — Твои нормальные глаза. — И в мочку уха. — Твои нормальные уши. Он замолчал, посмотрел на него, залитого краской смущения, и прошептал уже прямо в губы: — Ты самый нормальный человек в этом мире. И я тебя люблю. И большое алое пятно окончательно расползлось по его лицу, шее, спустилось ниже ключиц. Он прикусил губу, опустил глаза и пробормотал: — Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты целуешь меня в нос. — Именно поэтому я это и делаю, — беззастенчиво усмехнулся Джисон и чмокнул его в нос ещё раз, нарочито громко. Минхо прикрыл глаза. Не потому что хотел спать, а потому что впервые за долгие годы не чувствовал необходимости быть настороже, не ждал удара в спину. Они лежали, сплетённые в объятиях, в полной тишине, слушая лишь ритм дыхания друг друга и далёкий шум города за окном. Они не давали друг другу обещаний и не произносили слово «навсегда». В этом хрупком моменте было достаточно просто быть здесь и сейчас. Вместе.
